Все грёбанные рыбки должны сдохнуть

      «Мои гребанные рыбки сдохли. Конечно, я знал, что так оно и будет. Все всегда умирают. Но рыбок было особенно жалко — они мне нравились, и за ними было легко ухаживать. Но сегодня утром я заглянул в аквариум, а они плавали кверху брюхом. Я подумал о том, что тоже скоро умру. Не такой легкой смертью, но умру. Это ведь неизбежно. Я хочу быть как рыбки — чтобы память длилась не больше двух секунд, чтобы воспоминания не делали так больно. Когда я только увидел, что рыбки сдохли, я расстроился. А теперь я радуюсь за них, потому что они больше не мучаются. Я хочу быть как эти ебаные рыбки».

      Арсений снял очки, потер переносицу. Он уже трижды перечитал этот текст, дважды — в универе, после пары, а еще теперь, но с каждым прочтением ему становилось только тяжелее. Он вглядывался в буквы, пытаясь понять, кто мог это написать. Он то и дело выхватывал глазами отдельные слова «ебаные», «сдохли», «хочу быть, как рыбки». От этого стало рябить в глазах, но он не понимал, почему не может бросить этот текст.       Он посмотрел на часы — они как всегда отставали, и он не знал точно, пора ли ему идти домой. Он осторожно сложил листок так, как было, вчетверо и спрятал в свой ежедневник. Он не знал, зачем это делает. Собирает как улики? Как вещественные доказательства?       На самом деле, он знал, что будет их перечитывать. И не один раз.       Первое письмо он получил третьего сентября — в самом начале учебного года. Он чувствовал, что не стоило соглашаться на эту должность — работы ему хватало и в клинике, но отец так просил, почти настаивал, что это все продлится один семестр, максимум — один учебный год, что Арсений согласился. Первые пары прошли хорошо — он смог найти ту грань между строгостью и легким попустительством среди студентов, а через два дня получил письмо.       Ну, письмом это назвать было сложно. Просто белый лист формата А4, отпечатанный на компьютере — скорее всего, в соседней аудитории, где проходили пары информатики для студентов с другого факультета — и брошенный Арсению на стол. Он как раз заполнял журнал — честно отмечал тех, кто с первого же дня решил записаться в прогульщики, и не заметил, кто был адресатом. А когда развернул смятый комок — похолодел изнутри, хотя в аудитории было жарко.

      «Сегодня третий день, как я хочу умереть»

      И все. Ни подписи, ни каких-то инициалов. Арсений подскочил из-за стола, но аудитория почти опустела. Могло ли это быть шуткой? Стоило ли кому-то это показать? Он несколько минут простоял, сжимая смятый комок в ладони, пытаясь разобраться, что же ему делать. Потом бездумно бросил листок в портфель и вышел. Если это какая-то шутка, на это и не стоит реагировать. А если не шутка. Здесь он просто преподаватель, и вычислить по электронным буквам никого не сможет.       Следующее письмо пришло через пару дней. Оно было чуть длиннее, и хотя после того случая Арсений уже куда пристальнее вглядывался в лица студентов группы 09-17, снова подброшенный комок бумаги заставил его почувствовать приступ дурноты.

      «В той записке была ложь. Я думаю о смерти с лета, но сейчас мое желание усиливается. Я не знаю, зачем все это. Зачем вы каждый день надеваете разные галстуки? Разве это имеет какой-то смысл? Вчера моя мать заснула пьяной в подъезде. Еле удалось затащить ее в квартиру. После таких историй я хочу стать, как мой отец — повеситься».

      Арсений вглядывался и вглядывался в лица студентов, но сделать это было непросто — группа была большая. Двадцать девять человек, он только к концу сентября смог запомнить всех по именам. И что он вообще мог сделать? Он вел у них две пары в неделю — какие-то ничтожные три часа времени, и дай бог, если два человека из всего списка хоть как-то отвечали на его вопросы. Остальные — сидели в телефонах, спали, учили другие предметы. Арсений не жаловался — все прекрасно понимал, психология у лингвистов — не профильный предмет, на первом курсе в расписание чего только ни запихнут, но.       Но его это пугало.       Он хотел показать записки кому-нибудь — декану, ректору, хоть кому-то, но понимал, что это ничего не даст. Это первый курс, никто не успел еще ни с кем познакомиться, никто не сможет дать никакой информации. А поползут слухи, не дай бог еще станут проводить какие-нибудь семинары, профилактические беседы, и что тогда? Тот, кто это писал, либо был ужасным шутником (но в это Арсений верил слабо, хотя и хотел), либо просил помощи.       Его помощи.       К декабрю у Арсения собралась уже целая папка записок. Они появлялись в его кабинете разными способами. Он приходил на пару — и на столе его уже ждал сложенный листок. Отворачивался написать на доске домашнее задание — и к его ногам летел свернутый комок. Никто этого либо не замечал, либо делал вид. И как Арсений ни старался, вычислить таинственного автора не мог.       Текст записок почти не менялся. Несмотря на кажущийся спокойный тон, там все было про смерть. Арсений перечитывал их по несколько раз — вдруг какая-то фраза, какое-то слово выдаст того, кто это написал? Ведь не могут же эти записки быть присланы просто так, как в пустоту! Ведь тому, кто это пишет — нужна помощь, он хочет, чтобы на него обратили внимание. Арсений вчитывался, вглядывался, даже внюхивался в бумагу (вдруг уличит запах парфюма?), но ответа не находил.       Он так и не сказал никому про эти записки. Осторожно разглаживал их, складывал в папку и хранил в своем портфеле. Он будто бы.. Сроднился с ними. Автор не требовал от него внимания или помощи (напрямую уж точно), просто высказывался и писал о том, что хочет умереть. Информации о себе в текстах тоже было немного — отец покончил с собой, мать алкашка. Но Арсений сомневался, что в деканате ему дадут подробную информацию о семьях его студентов.       Но это письмо про рыбок. Что-то тронуло в нем. Арсений вспомнил, что отец запрещал ему заводить домашних животных, потому что так прямо и говорил: «Конец девяностых, самим жрать нечего, какая еще, к черту, собака?!». А тут — рыбки. И сам не понимая, почему, он достал из ящика стола листок бумаги и быстро написал размашистым почерком:

      «Если Вам нужна помощь — можем поговорить после пары. Это останется между нами».

      Текст вышел сухой, и будь Арсений сам на месте таинственного отправителя, вряд ли бы на него повелся, но большего он сделать не мог. Он знал, что завтра первая пара будет как раз у группы 09-17, и с утра записки появлялись у него под дверью, и неважно, как рано он приходил на работу. Он повесит этот листок на дверь, и каждый входящий сможет увидеть текст. Если его призыв останется без внимания, то и он перестанет читать эти записки.       Арсений выключил свет, сунул записку в карман пиджака и вышел из кабинета в холод коридора.