Поиски утраченного

3 января

Баки проснулся от боли под веками. Такое случалось и раньше, но сегодня всё чувствовалось иначе. Боль оказалась фантомной, но в том кошмарном сне, который он видел за секунду до пробуждения, всё ощущалось настолько реальным, что он почти поверил, что снова попал в заточение. Открыв глаза, он потерялся в темноте. Пытаясь понять, где находится, он ощупал спинку дивана, подушку и одеяло, покрытое вышивкой сверху донизу. Он водил пальцами по вышитому на одеяле узору и давил на него, чтобы почувствовать каждый стежок. Не то чтобы в этом было много смысла, но только так он успокаивался. Ощупывая, Баки пытался предположить, какой же рисунок ему попался на этот раз. Ещё в первую ночь, точно так же успокаиваясь, он заметил, что вышивка на одеяле была не из простых. От прикосновений нитки меняли цвет, а иногда и вовсе становились жестче, и тогда он замечал поблескивающие внутри частички золотого, серебряного или красного цвета. В тот же вечер он понял, что меняются не только цвет и структура ниток, но и узор: в один миг узор из красных яблок превратился в зелёное дерево с золотыми ветвями. Попытки угадать, какая вышивка проявилась на одеяле в этот раз, не увенчались успехом. Баки вёл пальцем по направлению вышитой линии, но та то сворачивала влево, то вправо, то уходила слишком далеко вниз, а местами скручивалась в спираль, превращаясь в небольшой, но ощутимый узелок, и тогда Барнсу приходилось находить другую нить. И так по кругу. Каждый раз, заходя в тупик, Баки начинал осматривать комнату и приглядываться к силуэтам предметов. Он узнавал стол и стулья, часы странной формы и даже стоявшие возле раковины на подносе для посуды две чашки. Подмечая детали и увлекаясь вышитым на одеяле узором, он постепенно отгонял от себя тот ужас, который принес с собой ночной кошмар. Дыхание уже не было таким тяжёлым, а замёрзшие прежде ступни понемногу согревались. Одна единственная мысль разрушила всю идиллию, к которой Баки шёл по вышитым на одеяле путям. Он вспомнил ту ночь, когда Стив и Тони примчались к нему в спальню. В тот раз ему тоже приснился кошмар, похожий на тот, что он видел сегодня. И тогда он кричал так, что его крик добрался даже до второго этажа. Что, если Питер услышал его? Неспешно поднявшись, Баки выглянул из-за спинки дивана и уставился в темноту. Туда, где, по его мнению, находилась дверь в спальню Питера. Барнс щурился, наклонял голову и вытягивал шею в попытке понять, открыта дверь или нет, и не скрывается ли в этой беспросветной тьме дверного проема человек. Но нервы сдали. Образы из снов складывались из тёмных силуэтов, и в какой-то момент Баки подумал, что он бредит. Рука сама потянулась за палочкой, которую он прятал под подушкой, наплевав на слова Питера о том, что это небезопасно, и шёпотом, едва уловимо произнес заклинание. — Люмос. Зажёгшийся на кончике волшебной палочки огонёк напоминал свет звезды в далёком небе. Комнату залил тусклый лунный свет, которого оказалось достаточно, чтобы разглядеть закрытую дверь и пустоту подле неё. Баки был уверен, что дверь закрыта плотно и что за ночь её ни разу не открывали. Он наклонился чуть ближе, и исходивший от палочки свет, словно призрачный луч, осветил соседствующую с комнатой Питера кухню. На глянцевой поверхности глиняных чашек мелькали блики. Баки не мог разглядеть каждую деталь в гостиной, которая одновременно служила кухней и его спальней. Что-то по-прежнему скрывалось в таинственном мраке темноты, и его возбужденный мозг генерировал все возможные варианты с небывалой скоростью. Но свет от палочки казался мягким, даже нежным и, сглаживая углы, дарил этому месту ощущение безопасности. Закрытая дверь говорила о многом. Например, о том, что в этот раз ночной кошмар был не настолько плохим, раз Баки не кричал, что есть сил. Или о том, что даже если он и кричал, то Питер его попросту не слышал. Был ещё третий вариант: возможно, за дверью спальни никого не было. Он лёг на диван и укрылся одеялом, но в этот раз не стал изучать вышитый на нём узор. Вместо этого Баки держал перед собой волшебную палочку и наблюдал за крохотным огоньком на кончике. Второй раз за ночь он чувствовал, как постепенно к нему приходит умиротворение, и в какой-то момент, расслабившись и выкинув все мысли из головы, уснул. В следующий раз Баки проснулся от стука по стеклу. В попытке найти волшебную палочку под подушкой, он едва не упал с дивана. Воспоминания о горящем на конце палочки огоньке вернули его в реальность, и, осознав, что происходит, он по очереди бросил взгляд на каждое окно. В крохотном квадрате над раковиной ярко горели жёлтые глаза совы. Левой рукой Баки нащупал затерявшуюся в складках одеяла палочку и быстро лёг обратно. Раннее утро вступало в свои законные права. Темнота уже потеряла прежнюю густоту, и с улицы сквозь пыльные окна в комнату проникал уличный свет. Тени от деревьев создавали причудливый рисунок на потрепанном ковре. Баки лежал на боку, наспех укрытый одеялом. Под подушкой покоилась волшебная палочка. Прислушиваясь, он изучал коврик и тени. Что-то подобное происходило каждое утро. Почтовая сова стучалась в окно, и Питер выскакивал из спальни. С сонным лицом и потирая глаза, он открывал створку и впускал птицу, которая, избавляясь от ноши, спешила испить воды и полакомиться мышиными желудками. После птица дожидалась оплаты и улетала, а Паркер за чашкой кофе изучал всю свою почту. Иногда он получал только свежий выпуск «Ежедневного пророка», но в один из дней — утром двадцать восьмого декабря — сова принесла несколько писем, поздравительные открытки и волшебный альманах, посвященный тонкой связи двух наиболее скучных по мнению Баки наук — травологии и зельеварения. Но сегодня Питер не торопился воплощать свой ритуал в жизнь. Сова вновь нетерпеливо постучала по стеклу. Баки оторвал голову от подушки и выглянул из-за спинки дивана в надежде увидеть полосу света под дверью или услышать звуки неловкой возни человека, который проспал саму жизнь. И эти звуки не напугали бы его так сильно, как пугала звенящая тишина. В конце концов, когда птица постучала по окну в шестой раз, Баки сдался и поднялся с дивана. Он так внимательно наблюдал за Питером, что без труда повторил все действия: открыл окно, забрал почту (два свертка), накормил сову и заплатил ей несколько сиклей, позаимствованных из металлической банки с нарисованным гиппогрифом. Закрывая окно, Баки услышал, как скрипнула дверь спальни. Он как раз воевал с оконным шпингалетом, когда Питер сонно и непринужденно задал нетипичный для утра вопрос. — Что с твоей левой рукой? Взглянув на пальцы, напряженные и покрасневшие от бесконечного числа попыток расправиться со шпингалетом на окне, Барнс всё пытался понять, о чём его спрашивал Питер. Ничего необычного он не увидел: ладонь и все пять пальцев выглядели вполне пропорциональными, а несколько тонких, едва заметных шрамов скрывались в полутьме комнаты. Баки снова надавил на засов, и тот со скрипом, наконец, закрылся. Сам того не осознавая, он тряхнул рукой и ударился. — А что с замком на твоём окне? — спросил Баки. Он почти не чувствовал боли от удара, в то время как память подкидывала ему воспоминания о снах, заменивших реальность. Он медленно сжал руку в кулак, с интересом наблюдая за тем, как смыкаются пальцы. — Он под чарами, что ли? — Нет, — Питер покачал головой и вынырнул из дверного проема, проскользив на кухню. — В этом доме нет ничего под чарами. Здесь жила моя тётя, а она — сквиб. — А как же та древняя магия, о которой ты рассказывал? — Она защищает место, а не дома. Кофе будешь? Судя по всему, с кофейником у Питера были личные, никому не понятные отношения. Он едва успел склониться над стеклянным чайником с пластиковой крышкой, покрытой царапинами из-за небрежного ухода, как внутри забурлила вода, которая постепенно меняла цвет. Зрелище оказалось не из приятных, и Баки даже отвернулся. Меняющая цвет жидкость напомнила ему фрагмент из его сна, в котором мучитель мыл свои руки, и серебрившаяся в тусклом свете вода, наполняясь смытой с ладоней кровью, превращалась в тёмное, безобразное месиво. Пока Питер возился с завтраком (распаковывал и подогревал готовые сэндвичи из супермаркета), Баки, сев за стол, распаковал один из свёртков — тот самый, из которого торчал «Ежедневный пророк», — и раскрыл главный разворот газеты. Пошлый заголовок «МИНИСТЕРСТВО В ДЕЛЕ» занимал почти треть страницы и мигал, как вывеска круглосуточного магазина. Прямо под заголовком он увидел свое собственное фото — то самое, которое печатали на листовках о его пропаже, — и фото других пропавших. Баки сразу узнал Жука, Бледную и Розу. От попыток вспомнить остальных у него заболела голова. Статья оказалась хуже, чем заголовок. Читая, Баки видел все те места, которые были наспех отредактированы перед отправкой номера на печать. Предложения обрывались, оставляя смысл абзацев на откуп читателю, словно открытый финал в плохой книге. И хоть ему ни разу не попалось имя Стива или Нат или даже Клинта, он видел между строк то, что увидел бы и любой другой читатель. Министерство тактично спихивало всю вину на нехватку мракоборцев и, как следствие, недостаточность сил, пущенных на расследование повторяющихся из года в год похищений. И как только Стив мог защищать этих болванов? — Я забыл, — голос Питера раздался слишком уж близко, и Баки, оторвавшись от газеты, с удивлением обнаружил, что парень стоит совсем рядом и пялится на газету. — Ты пьешь из голубой или из розовой? Паркер поставил на стол две кружки, предоставив Баки выбор между голубой кружкой с фигурным черным котом и подобной ей, но розовой со склонившей голову белой кошкой, которая словно подставляла лоб для поцелуя. Именно эту нежно-розовую кружку он и притянул к себе, пока Питер изучал то ли статью, то ли фотографии в газете. Он склонился так низко, что Баки чувствовал странную смесь запахов, повисшую на его волосах. Сладкий фруктовый аромат шампуня дополнялся дымным амбре с душком. Как и каждое утро, Питер за завтраком носил пижаму небесно-голубого цвета с огромной надписью «ТОРНАДО ТАТШИЛЛА» на спине. Штаны покрывал рисунок чередующихся между собой квоффлов и бит, и если долго смотреть на одну из бит, то в конце концов этот узор можно было бы принять за не самую удачную демонстрацию мужских достоинств, которые обычно в штанах и прятали. Подпаленная манжета на правом рукаве пижамной кофты, как позже понял Баки, и была той самой причиной, по которой от Питера пахло дымом. Вчера вечером, перед тем как лечь спать, Питер приходил к нему в этой самой пижаме, и Баки поклялся бы на чём угодно, что не видел никакого пятна на рукаве. Значит ли это, что Питер не спит по ночам? Его мысли о странном образе жизни спасителя быстро превратились в нелепые теории о том, что Питер вполне мог быть вампиром, который не спит ночами, или о том, что у него есть такое задание, на которое времени хватает только ночью. Но зачем он поджог пижаму? — Ты говорил, что за тобой гнался волшебник, носивший твоё лицо, как маску, — сказал Питер, всё ещё читающий газету, одновременно с этим размешивая сахар в своей чашке с кофе. — А здесь об этом ни слова. Министерство не разводит панику, не похоже на них. — Да они статью на коленке писали, — фыркнул Баки и сделал глоток кофе. — Это заметно даже мне, что уж говорить о тех, кто верит во всякие заговоры. — Проминистерские журналисты часто так пишут, и вот это как раз-таки нормально. Но они любят шумиху, считая, что любой пиар пойдёт на пользу, и это был бы неплохой способ снова напомнить о тяжёлой работе, в этот раз представив хоть какие-то результаты. — Они могут даже не знать об этом. — Не верю, что ни один человек не видел того парня, которого видел и ты. Помнишь ту статью о переполохе вовремя квиддича? — Питер придвинул к себе стул и сел за стол. — Тони и Стив устроили настоящее шоу, если верить газетам. Думаешь, за ними тоже двойники бегали? — Может быть, — кивнул Баки и опустил взгляд на фотографию Жука. Он ткнул в фото пальцем. — Он тоже был там. Питер, ничего не сказав, стащил с тарелки сэндвич. Остаток завтрака они провели в молчании, и только шелест газетных страниц и хруст хлеба разбивали тишину. Баки, полистав, нашёл спортивную колонку и с упоением стал изучать турнирные таблицы и прогнозы лучших спортивных обзорщиков на будущие матчи. Чтиво оказалось не только увлекательным, но ещё помогало отвлечься от мыслей о подгорелом рукаве пижамной кофты и о ночных кошмарах. — Думаю, — когда Питер заговорил, его чашка уже опустела, а на тарелке остались только крошки. Он косо поглядывал на газету, избегая прямого взгляда как на Баки, так и на это печатное чудо. — Для начала решим проблему с крышей. У моей кровати по-прежнему из ниоткуда появляются лужи, а это значит, что моё контрзаклинание от метеоосадков не работает. — Дай угадаю, — Баки, закрыв газету, прищурился. — Ты подпалил рукав, пытаясь высушить лужу? — Я не пытался, я её высушил. А это, — Питер поднял руку и взглянул на манжету пижамной кофты. Тёмные следы пересекали несколько бит и квоффлов, напоминая дым от костра. — Бонус. Баки хотелось рассмеяться, но он посчитал это неуместным. Несмотря на то, что ситуация выглядела комично, Паркер с серьёзным видом рассматривал увечья от заклинания. В его взгляде читалось сожаление, уголки губ опустились, а воображение Баки само дорисовало на его лице улыбку грустного клоуна. Барнс даже зажмурился на несколько секунд в надежде, что призрачное видение исчезнет. — Это вся почта? — спросил Питер, и Баки поймал себя на мысли, что с минуту (а может, и дольше) пялился на него, разглядывая, как иллюстрации в детской книжке. — Или было что-то ещё? — Это всё, — ответил Баки и засунул последний кусок бутерброда в рот. — Тогда самое время ремонта крыши, — Питер встал и, взяв в руки две тарелки и пустую чашку, направился к раковине. — А что после крыши? — Займёмся твоей памятью. Баки с интересом наблюдал за тем, как его спаситель мыл посуду под проточной водой. Ни Тони, ни Стив не отличались особой любовью к работе руками, почти всегда обращаясь к магии и только в редких случаях, в попытках отвлечься или успокоиться, брались за ручную работу. Но Питер, занимаясь делом без всякого волшебства, словно погружался в другой мир, в котором его жизнь была то ли проще, то ли насыщенней, то ли просто иной. Наблюдать за ним таким было так же интересно, как читать статьи о квиддиче. — А что, если, — начал Баки. Питер, оторвав взгляд от посуды, посмотрел на него. На секунду у Барнса замерло сердце то ли из-за тёплых глаз Паркера, то ли из-за вьющихся локонов, которые спадали на лоб. — Мы крышу твою починим не магией, а по-магловски? — А ты умеешь? — Паркер усмехнулся, не веря. Баки тоже не верил, что он что-то может, но зачем-то кивнул.

***

За обедом, плавно переходящим в ужин, Баки рассказывал Питеру о том, как в библиотеке Стива обнаружил справочник по квиддичу и сборник пошлых стихов, подписанный рукой Старка. Он не помнил стихов, с которыми успел ознакомиться прежде, чем понять, что за книгу он держал в руках, но легко описал обложку с двумя цветками, напоминающими фаллические символы. Возможно, его описание вышло чрезмерно подробным, потому что Питер покраснел, вероятно, от смеха, а не от смущения. Но слушал он с интересом и даже задавал вопросы. В том, что Питер владел каким-то неизвестным видом магии, Баки убедился позже, когда ни с того, ни с сего стал рассказывать о том, как скитался по Англии в поисках безопасного места, в котором мучители бы не смогли его найти. А всё потому, что Питер хотел узнать, где Барнс научился магловским ремонтным приемам. Может, это всё какая-то проверка на вшивость, но после целого дня, проведенного на крыше дома, когда метель едва не сбивала его с ног, он гордился тем, что получилось. Когда Питер героически избавился от луж, они несколько раз удостоверились, что новые уже не появятся. И, несмотря на то, что бытовое заклинание для очистки пола у Баки не получилось, он всё равно был доволен проделанной работой. — Я много наблюдал за маглам, — сказал он таким тоном, словно ничего такого и не произошло. Словно починить крышу без магии может любой волшебник. — Иногда приходилось ремонтировать заброшенные дома, чтобы в них можно было перекантоваться до следующего побега. Маглы, кстати, очень сообразительные и во многих вещах куда практичнее, чем волшебники. — Это в каких же? — с задорной улыбкой поинтересовался Питер. — В ремонте крыш, например, — не задумываясь, ответил Баки. — И в приготовлении еды. Питер по-прежнему покупал еду в магловском супермаркете, и эта еда Барнсу нравилась куда больше, чем та, которую готовил Стив. Может быть, он просто не любил английскую кухню. А может, только сейчас стал задумываться о вкусах, и это сравнение — покупной еды и стряпни Стива — построено только на воспоминаниях, а, следовательно, не может быть правдивым. — Я не люблю готовить, — оправдательным тоном произнес Питер. — Супермаркеты оказывают огромную услугу магловскому обществу. Подумать только, в магазинах маглов я бываю чаще, чем в Косом переулке. Это же сумасшествие! — Почему? — в голосе Баки прозвучало больше удивления, чем он хотел туда вложить. Губы Питера растянулись в тонкую полоску. Он не улыбался, но и расстроенным не выглядел. Разве что на ту самую малость, которую никто и никогда не учитывает. — Было время, когда я боялся стать частью магловского общества, — сглотнув, сказал Питер. — Боялся жить, как магл. Взгляд Баки наполнился недоумением и изумлением. Скитаясь по заброшенным местам, он часто думал, что его жизнь могла бы быть значительно проще, родись он самым обычным маглом. Он вполне мог бы работать в одном из супермаркетов и выкладывать товары или быть тем человеком, который несёт ответственность за глупые заголовки в газетах. Он мог избежать плена и всех этих лет, проведённых в страхе и в одиночестве, мог жить и чувствовать себя счастливым. С другой стороны, он вполне мог понять, почему Питер боялся. — Теперь всё иначе? — спросил Баки. Питер усмехнулся и, сделав глоток воды из высокого стакана, оторвал свой взгляд от столешницы. — Один друг помог мне с этим справиться, — сказал он. — Он привёл тебя к витрине с готовой едой? — пошутил Баки. — Точно, — после драматичной паузы слабым голосом заговорил Питер, скребя вилкой по тарелке в попытке наколоть на тупые зубья помидор и кусок курицы, — ты же не помнишь. Усмешка пропала с лица Баки. Настроение испортилось, как гнивший на солнце фрукт. Он уже не находил этот разговор весёлым и позабыл, что ещё несколько минут назад испытывал небывалую гордость. Теперь его терзало чувство вины. Почему из всех людей, когда-то окружавших его, он вспомнил только Стива? Ответа на этот вопрос, впрочем, у него не было. Да и вряд ли бы это тайное знание помогло бы изменить ситуацию, ведь если бы воспоминания о людях возвращались так просто, то между ним и Питером не повисла бы молчаливая неловкость. Тут, вероятно, дело в другом. В конце концов, со Стивом они дружили с самого детства, и это могло сыграть свою роль. Баки помог Питеру убрать со стола и даже помыл посуду, пока тот распределял остатки еды по полкам в холодильнике. Как оказалось, на каждой полке поддерживалась своя температура, которая помогала сохранить свежесть продуктов. От вечернего кофе Барнс отказался. Вернувшись на диван, служивший ему спальным местом, он взялся за утреннюю газету. Но не успел выбрать подходящую для чтения статью, как Питер присел рядом. Он не выглядел обиженным или задетым, но выражение лица всё равно было слишком серьёзным. — У нас были планы, помнишь? — спросил он твёрдо. Ни одна мышца на его лице не пошевелилась. Баки сглотнул. — На жизнь или на сегодняшний вечер? — Мы собирались заняться твоей памятью, — не глядя на Баки, продолжил Питер. Разглядывая его лицо — слегка нахмуренные брови, опущенные уголки губ и взгляд, который казался пустым, но на самом деле был сосредоточенным и задумчивым — Барнс пришёл к выводу, что в голове у парня тот ещё бушующий шторм. — У нас не так много вариантов, на самом деле. Память — это хрупкая материя, и применять к ней излишнее волшебство опасно. — А ты знаешь, что делать? — В теории. Есть несколько вариантов. Я подумал, — он снова выдержал паузу, словно в последний момент решая, какой из вариантов более выигрышный, — нам лучше всего начать с окклюменции. — О нет, нет, нет, — протараторил Баки нервно. По коже побежали мурашки, в горле застряло волнение, а все силы уходили на сопротивление странному желанию выдергать себе волосы. — Только не это. Не надо копаться в моих мозгах. Баки чувствовал, как что-то внутри него пошатнулось. Голова закружилась, и он прикрыл глаза. Он старался выровнять дыхание, чтобы прийти в себя, но заполнявшая разум паника разрушающе действовала на него и не позволяла выстроить защиту вокруг себя. Когда он стал задыхаться, перепугавшийся Питер сполз на пол, сев перед ним на колени. Ощупал запястья и заговорил тихим, убаюкивающим голосом. — Окклюменция не о копании в мозгах, — стал объяснять Паркер, и его голос обволакивал Баки, словно защитное заклинание. — Окклюменция о контроле сознания. Я заметил, что твои мысли довольно разрознены, а память любит порядок. Большими пальцами Питер растирал кожу на запястьях Баки. В каждом движении было невероятное количество осторожности, чувствовался ритм, прислушиваясь к которому его сердце успокаивалось. — Не все ученые согласны с этим, — продолжал Паркер, не отвлекаясь от своего основного занятия, — но всё-таки есть исследования, которые подтверждают, что занятия окклюменцией могут помочь в некоторых случаях, и амнезия в их числе. Всё это время Баки пытался вспомнить, украшали ли шрамы его запястья. Но то его переполняло странное чувство эйфории от неуместно ласковых поглаживаний Питера, то тихий голос, рассказывающий об окклюменции, погружал его в нирвану, и всё вокруг переставало существовать. Наконец, когда пальцы Паркера, всё ещё сдавливая запястья, замерли, Баки осознал, что его дыхание пришло в норму, а желание причинить себе вред исчезло. — Помогло? — всё ещё тихо спросил Питер. Едва только Баки кивнул, как тот отдёрнул руки и сложил их на груди, спрятав пальцы в сгибы локтей. — Отлично. Если ты не готов к окклюменции, мы можем попробовать что-нибудь попроще. — Например? — хрипло спросил Баки. — Что-нибудь из того, что делают маглы. Внезапно в руках Питера появилась волшебная палочка. Он направил палочку на дверь спальни, и та распахнулась. Ещё несколько мгновений спустя на диван рядом с ним опустилась книжка в жёлтой обложке и с нарисованными на ней мультяшными мозгами, у которых, как и положено жанру, имелись глаза, уши и рот. Баки с большим сомнением смотрел на это искусство, но старался не поддаваться панике. В конце концов, что такого страшного может быть в этой книге с детским рисунком вместо нормальной обложки? — Я нашёл эту книжку в вещах Мэй, — стал объяснять Питер. — Она использовала советы отсюда, чтобы дурить маглов. И это работало. — Думаешь, магловские трюки сработают? — Не знаю, но что нам стоит попробовать? — Питер раскрыл книжку и несколько секунд листал страницы в поисках. — Автор этой книги утверждает, что у тебя есть преимущество. — Так и написано? — хмыкнул Барнс. — Баки Барнсу досталось преимущество? Питер улыбнулся. — У тебя есть преимущество, потому что есть люди и места, которые ты помнишь.

***

в ночь с 3 на 4 января

На самом деле Баки не понимал, зачем надо было пить Оборотное зелье, если их путешествие начиналось в ночи. По пути в Йоркшир они несколько раз трансгрессировали, но до самой деревни добирались пешком по заснеженным дорогам, освещаемым мерцанием Луны и звёзд. Укутавшись шарфом до самых глаз, Баки, переступая через сугробы, тяжело дышал. Он никак не мог привыкнуть к телу Тони, чувствуя себя так, словно на него натянули костюм из чужой кожи. Питер, как и Стив когда-то, почти не смотрел на него. Что ж, должно быть, для знающих, эта личина Тони Старка выглядела как жалкое подобие, которую, к тому же, Баки не умел носить правильно. Он не знал, насколько высоко следует задирать подбородок и как правильно переставлять ноги, чтобы его походка хотя бы отдалённо напоминала грацию Старка. В этом путешествии Баки понял, что ему не нравится быть Тони Старком. — Почти пришли, — пробормотал Питер и впервые за последние полчаса повернулся к нему. Его брови побелели от налипшего снега. — Узнаешь что-нибудь? Баки остановился и повертел головой. С левой стороны стояло несколько заснеженных кустов, из которых тёмной тенью торчали ветки. Знакомыми они не выглядели: обычные кусты без отличительных знаков и запоминающих черт. Вдалеке виднелась высокая ель, макушка которой пошатывалась под завывания ветра. Протоптанная тропинка вела куда-то в лес. Поморщившись, Баки повернулся в другую сторону и увидел только высокий, метра три в высоту забор. Местами виднелись дыры причудливой формы, выеденные то ли временем, то ли термитами. Ничего подобного он вспомнить не мог — всё, что окружало его сейчас, он видел в первый раз. Прежде чем пуститься вдогонку за Питером, Баки сделал глоток из фляжки с Оборотным зельем. — Ты не спутал направление? — догнав Питера, спросил Барнс. — Нет, не спутал. — Уверен? — Это у тебя амнезия, Джеймс, — терпеливо напомнил Паркер. — Я отлично ориентируюсь в пространстве. — Даже в темноте? — Особенно в темноте, — кивнул он тут же. — Главное, что небо чистое. Баки продолжал идти по проложенной Питером тропинке. Он старался ступать аккурат на те места, куда прежде ступал Паркер, потому что это был единственный способ не утонуть в снегу. В конце концов они вышли на проселочную дорогу, по которой идти было значительно легче. Баки наконец перевел дыхание и поравнялся с Питером, который прежде шёл на несколько шагов впереди. Они прошли через небольшую деревушку. Тёмные окна домов походили на пустые глазницы, и от этих взглядов Баки было не по себе. В голову то и дело лезли мысли о тех днях, когда, сидя в плену, он думал, что умрёт от холода, и считал это лучшей участью. Питер говорил, что прогулка по знакомым когда-то местам может помочь с восстановлением памяти, но пока что желаемых результатов она не приносила. — Долго ещё? — спросил Баки, когда Питер остановился у развилки. Он поднял взгляд к небу и что-то изучал. — Что-нибудь узнаешь? Баки огляделся, но ничего нового не увидел. Те же тёмные дома, укрытые сугробами, деревья с прогибающимися под тяжестью снега ветками и дорожная развилка на три стороны. Самый обычный пустырь, которых он видел немало за три недели путешествия по неизведанным просторам Северной Англии. — А должен? — он прокашлялся. От холода в горле першило, но пить Оборотное зелье раньше времени совсем не хотелось. Хоть эффект зелья был уже не таким длительным, его вкус практически не изменился, и только запах стал менее выраженным и не прожигал дыру в его носу. Баки сунул руку в карман и нашёл фляжку, которую Питер дал ему перед самым выходом. Он открутил крышку и, подняв подбородок и чуть откинув голову назад, с большим удовольствием сделал несколько глотков тёплого чая с лимоном. Каждый новый глоток приносил тепло. Замерзшие руки и ноги понемногу оттаивали, и Баки даже смог пошевелить пальцами в тесных ботинках. Под неожиданной волной тепла он так расслабился, что и не заметил, как опустошил фляжку наполовину. Плотно закрутив крышку и спрятав флягу обратно в карман, Баки, поправляя сбившуюся под шарфом мантию, поднял свой взгляд вверх, к небу и замер. Тёмную скатерть неба усыпали мерцающие звезды. Он не мог вспомнить этих мест: ни тропы, ни деревья, ни соседние дома не выглядели знакомыми. Но он помнил эти звезды. Их расположение, цвет и узор, в который они складывались, и каждый блеск — всё это казалось таким же знакомым, как свет Солнца. Одна из звёзд с левой стороны неба мерцала, переливаясь всеми цветами радуги. Зачарованный волшебством, созданным Вселенной, он начал осознавать, что значили все те вспышки, которые он видел, стоило ему закрыть глаза. Баки пришёл в себя, когда услышал радостный то ли вопль, то ли писк Питера. — Пошли, — довольно сказал он, и Баки ждал, что тот возьмёт его за руку и поведёт за собой, но Паркер не собирался делать ничего подобного. — Покажу тебе кое-что ещё. — Я точно бывал здесь, — уверенно произнес Баки, сделав шаг. Вместе они свернули на левую развилку, и он, Барнс, даже ускорился, желая побыстрее оказаться в том месте, которое Питер хотел ему показать. — Я знаю эти звёзды. — Ты любил наблюдать за этими звёздами, — Питер кинул на него быстрый взгляд. Он словно скользнул по коже, по неправильным чертам лица, которые не принадлежали Баки, и именно это заставило Паркера вернуть всё внимание дороге. Там, метрах в ста от них, виднелся резной забор, за которым прятался величественный каменный дом. Над измученной временем калиткой нависал фонарь, освещая жёлтым светом тропинку. Большего разглядеть не получалось, но Баки и не нужно было изучать всё досконально, чтобы понять, куда его привел Питер. От волнения задрожали пальцы. Ноги потяжелели, и каждый следующий шаг был для него испытанием, от которого зависела чуть ли не вся его жизнь. Когда они наконец добрались, Баки разочарованно вздохнул. На калитке висел большой чугунный замок. Всё вокруг погрязло в снегу, так что Питер применил какое-то заклинание, чтобы они могли подойти ближе. Сквозь редкие прутья калитки Барнс заглянул во внутренний двор. Первое, что бросилось в глаза, — нетронутые сугробы. На бархатной поверхности, серебрившейся в жёлтом свете, не наследили даже птицы. Дом казался заброшенным, и, окруженный заснеженными кустами, стоял здесь, словно памятник счастливым временам. — Ты упоминал, что помнишь свой дом, — заговорил Питер, с не меньшим интересом разглядывая особняк. — И я подумал, что лучше всего начать прогулку по местам памяти именно отсюда. Баки думал о доме с тех самых пор, как сбежал. В попытках скоротать время и не желая упасть в бездну ночных кошмаров, он вспоминал жар камина, стойкий запах трав, исходивший от отца, стук вязальных спиц, которые висели в воздухе над бабушкиным креслом, строгую, но нежную улыбку матери и гул голосов сестёр. В такие моменты его сердце болело, как кровоточащая рана. Сейчас всё было как-то не так. Он не чувствовал боли и горечи и не сожалел о потерянном времени. С небывалым восторгом он смотрел на старый дом, за годы утративший долю своего величия, и улыбался. Холод, прежде хватавший его за щёки, отступил. Баки сделал несколько шагов в сторону, желая разглядеть спрятанный за углом дома двор, и ночную тишину разрушил скрип снега под ногами. — Там где-то должно быть персиковое дерево, — тихо, словно боясь разбудить кого-то, объяснил Баки Питеру, который нервно дёрнулся за ним следом. — На свой десятый день рождения я вырезал своё имя ножиком на его стволе. Как думаешь, мы сможем туда пробраться? — Дом окружен защитными чарами, — Питер покачал головой. — Если мы умудримся обойти защиту, сработает сигнализация. — Тогда пошли вон туда, мне кажется, там забор ниже и... Баки очень хотел увидеть то самое дерево. Поэтому он лавировал в снегу, как самый лучший быстроходный корабль и без всякой палочки. Когда забор закончился, он свернул направо, и Питер, до этого наблюдавший со стороны, поспешил за ним. В этот раз тропинка появлялась как по волшебству, и Баки вспомнил признание Питера о бывшем страхе. О том самом, о котором, как он думал, не знал, но на самом деле просто забыл. Наконец, пройдя ещё около ста метров, Баки остановился. Он достал палочку и, подняв её к небу, выкрикнул: — Люмос Максима! Вихрь белых искр взмыл в небо, осветив погрязшую в темноте часть двора. Там, раскинув ветви среди сугробов, стояло красивое персиковое дерево, на котором не было ни капли снега. Зелёные, ланцетовидные листья сочились светом и теплом. Мягкое свечение едва касалось пушистых сугробов, окружающих дерево. Несколько светло-коричневых птиц, прижавшись друг к другу, сидели в гнезде на самой крупной и толстой ветке. Это удивительное зрелище согревало. Глядя на спящих коростелей, он чувствовал такое умиротворение, которое не ощущал уже очень и очень давно. Несмотря на то, что он не мог ни подойти к дереву, ни заглянуть в пустые окна, он чувствовал себя дома. Но вся его радость и благоговение мигом испарились, когда Баки увидел встревоженное лицо Питера. Стоя возле забора, он вглядывался и без конца повторял фразу, которая, кажется, может стать очередным ночным кошмаром Барнса. — Так не должно быть, — шептал он. — Это нарушает все законы природы. — Ты думаешь, это ловушка? — сглотнув, спросил Баки. В прошлый раз, выбравшись из безопасного места, он попал в западню, и не было никакой уверенности в том, что он снова не наступил на те же грабли, загнав себя в угол. Однако Питер продолжал разглядывать дерево. Он то наклонял голову, то щурился, то тянул руки к забору, желая почувствовать невесомое тепло света. — Я думаю, это эльфийская магия, — Питер взглянул на Баки, и его лицо вытянулось. — Зелье перестаёт действовать. — Чёрт, — выругался Барнс и спешно полез в карман мантии, но прежде чем он успел вытащить флягу, Питер перехватил его руку и покачал головой. — Не трать зелье зря. Тут никого нет, да и нам скоро придётся возвращаться. Они побродили вокруг дома ещё минут двадцать, обойдя его по кругу несколько раз, но в конце концов вернулись к тому месту, с которого было видно светящееся дерево. Баки хотел взглянуть на него снова, прежде чем уйти и оставить всё это позади. Небо начинало светлеть. Окутывающий дерево свет уже не казался таким ярким, но Баки по-прежнему чувствовал исходившее от него тепло. Одна из спящих птиц проснулась и, вылетев из гнезда, вспорхнула куда-то вверх. Баки проследил за ней взглядом и заметил, как на одной из веток, прячась за редкими листьями, висели несколько некрупных персиков. — Сюда стоило прийти, только чтобы увидеть это, — сказал он и указал на случайно замеченные фрукты, которые птица с удовольствием клевала. — Это дерево не давало плоды. — Мне ты не рассказывал, — пожал плечами Питер. — Только вспомнил? — Я помнил об этом и до нашего путешествия. Просто не думал, что это важно. Паркер разочарованно поджал губы. Баки и без слов понял, что, притащив его сюда, Питер рассчитывал получить хоть какой-то результат. Но результата не было, и надежда, прежде горевшая в глазах, незаметно померкла. Должен ли Баки чувствовать вину? Возможно. Но он не чувствовал. Он ликовал, улыбаясь. Эти дом, дерево и звёзды, вынырнувшие из прошлого, дали ему понимание о той жизни, которую он имел, и о той, к которой ему хотелось бы вернуться. К тому времени, когда надо было уходить, Питер кое-как замёл следы. Баки, держа его за руку, в последний раз взглянул на излучающее свет дерево и на нависающее над ним усыпанное звездами небо. Секундой позже их затянуло куда-то в небытие, и он чувствовал себя так, словно всё его тело пропустили через мясорубку, и вздохнуть он смог только тогда, когда снова ощутил твёрдую землю под ногами. Зажмурившись, он сделал несколько глубоких вздохов. Наблюдавший за ним Паркер только понимающе кивал. — Мне показалось, я слышал хлопок, — сказал Баки, борясь с желанием окунуться лицом в снег. — В тот самый момент, когда мы уходили. — Мы трансгрессировали. Хлопок — часть процесса, — объяснил Питер. — А тебе, похоже, на пустой желудок лучше не трансгрессировать. И улыбнулся той своей очаровательной улыбкой, воспоминаний о которой у Баки совсем не было.