насоюн хочитэчо

До Рождества оставались считанные часы. Город, полностью готовый к наступлению праздника, сиял и переливался разноцветными гирляндами. Улицы, окна домов, бары, рестораны — все будто сцепились в напряжённой битве за самую блестящую наружность. Центральный район и вовсе превратился в одну большую блёстку, казалось, в любой миг прохожие скинут с себя мрачные пуховики и начнут пританцовывать по улицам в ослепительных нарядах. И все были бы счастливы. Все, кроме угрюмого грузного директора маленького кафе в Южном районе. Кафе, которое лишилось двух работников накануне оживлённой рабочей недели, едва справлялось с наплывом посетителей. Паренёк, вышедший вместо Джина, отрабатывал смены за четверых, выбивая скупую улыбку под густыми усами босса. Но теперь и он куда-то пропал! Тем временем руководство Центральной больницы города тоже позаботилось о внешнем и внутреннем виде здания — медсёстры, медбратья и тот самый пропавший Хосок в свободное от прочих занятий время, растягивали гирлянды по стенам коридоров и развешивали украшения на любые выступающие поверхности. Да, Хосок принимал непосредственное участие в работе больницы. Так как никто не смог выковырять его оттуда (Чон первым делом сдружился с охранниками, так что они не особо старались его изгнать), было решено извлечь из его круглосуточного присутствия пользу. Так, он шустро разносил по этажам документацию, проверял сроки годности лекарств, брал на себя убалтывание чрезмерно общительных бабуль и, вот, помогал с подготовкой к грядущим праздникам. Соён, каждый день собиравшая внука в больницу, как на крайний север, неустанно пекла всякие вкусности, которые разлетались среди медсестёр на ура. Как гласит древняя мудрость: накормить медсестру, значит, завладеть её сердцем. В коллекции Хосока находились шесть сердец пяти медсестёр и одной санитарки отделения интенсивной терапии, куда перевели Чонсу. Он стремительно шёл на поправку, как говорили врачи. Но Хосок, которому разрешалось находиться в палате двадцать четыре часа в сутки, так не думал. Ему казалось, что человек, «стремительно идущий на поправку» должен хотя бы глаза открывать. А Чонсу всё так же спал практически всё время. Во всяком случае, Хосоку ещё ни разу не удалось застать его бодрствующим и поговорить. Хотя медперсонал заверял бету, что его друг просыпался в его отсутствие, но вёл себя крайне обеспокоенно. Такие новости огорчали Хосока, он понуро оставлял новый пакет от Соён очередной симпатичной медсестричке на посту и плёлся в палату к Чонсу. Будь они в другой обстановке, Хосок наверняка попытался бы поближе познакомиться с кем-нибудь из работниц больницы. Его удивляло, что все местные омеги будто бы сошли со страниц глянцевых журналов. Но дальше этих мимолётных мыслей Хосок не заходил, вся его голова была занята только Чонсу. Он был сейчас центром Вселенной — Хосок всё ещё ощущал вину за случившееся, много думал о том, что Чонсу — последний человек на Земле, который заслуживал бы такого. Он добрый, отзывчивый, готовый прийти на помощь в любой момент, в конце концов, он очень красивый даже с зеленеющими в разных местах синяками. Иногда Хосок позволял себе поправлять соломенные волосы альфы, которые непослушно падали на лоб, лезли в глаза и непременно мешали бы, будь Чонсу в состоянии бодрствования. В такие моменты сны Чонсу становились особенно яркими и спокойными. Иногда ему виделось детство — те самые уютные вылазки с дедушкой за орехами, иногда снилось, что он ходит в школу для белок, где учат считать орешки, а однажды он сам стал грецким орехом и прожил жизнь очень странную, но наполненную весельем и другими добрыми орехами. Каждый раз, когда Чонсу просыпался в своей палате, он удивлялся, что нигде поблизости не было миски с орехами, потому что их запах, пусть и непродолжительно, но слишком уж реалистично улавливался в воздухе. В одном из своих снов альфа видел, как этот аромат, превратившийся в облако из малюсеньких орешков, вылетел в открытую форточку, разделился на две части, одна из которых взмыла в небо и рассыпалась там звёздами, а орешки из второй части стали бодрыми снежинками, падающими на крыши домов Северного района, который как раз хорошо просматривался из палаты.

⁂

Вокруг одного из таких домов грозно бродила озлобленная на Вселенную провинившаяся четвёрка, отстранённая от Рождественских дел. Кай в неизменной кожанке, едва-едва сходившейся на возмущённо подрагивавшем пузике, семенил впереди и гневно пинал любого встречного снеговичка. А детишки ведь так старались, сгребая тонкие плёнки снега с капотов машин и спинок лавочек! Омега, всегда следовавший за главарём группы, был не так сильно раздосадован отсутствием поручений. Ему вообще не особо то и нравилось быть малолетним преступником, и если бы не Кай, который давным-давно украл и где-то спрятал сердце Гынхо, ноги омеги не было бы во владычествах Хозяина. Он продолжил бы жить свою спокойную тихую жизнь с родителями и на самом деле ходить к репетитору по английскому языку, а не на сделки в качестве помощника нарко-курьера. Близнецы-беты, идентичными шкафами возвышавшиеся позади, как и в любой другой день года были молчаливы и одинаковы. Тяжёлые лбы и мохнатые брови, сведённые к переносице, не умели менять своего положения, и никто на всём белом свете не мог бы точно сказать — обдумывают ли они хладнокровное убийство Мин Юнги или представляют себя за игрушечным чаепитием с розовыми фарфоровыми чашечками и плюшевыми игрушками. Но вероятнее всего, дела обстояли проще, и двадцать четыре часа в сутки из головы одного близнеца в голову другого отскакивало огромное перекати поле. — Сссука, — окутанное выразительным придыханием ругательство вместе с плевком вылетело изо рта Кая и разбилось об асфальт. Он ненавидел многих, но Мин Юнги, его босс, сейчас находился первым в списке тех, кого альфа разделил бы на мельчайшие кусочки и скормил ежам. Из-за него Кай и его парни лишились денег и азартного, преступного веселья, на которое так рассчитывали. Именно поэтому он обивал потёртыми ботинками периметр дома Юнги. Они пару раз видели, как он выходил из подъезда и шёл до машины, и как он возвращался, спокойно покуривая сигарету. Кай ненавидел этого человека так, как только умел ненавидеть. Ещё сильнее это чувство распалялось тем, что он абсолютно никак не мог ему навредить. — Кай, может, мы, — Гынхо несмело указал на дорогу в сторону бара, на дорогу, которая увела бы их куда угодно подальше от этого дома. — Завали хлебало, — звук собственного голоса сливался с пульсировавшим в висках «Ненавижу!», и Кай, опьянённый желанием подставить, покалечить, предать, продолжил своё бессмысленное патрулирование. Все трое послушно последовали за ним. Временами, под звуки искрившихся праздничных петард, будто бы в отчаянном поиске надежды, Гынхо поднимал голову и вглядывался в светившиеся окна высокого дома.

⁂

За одним из таких окон на широком подоконнике сидел печальный Чимин. Ему нравилось смотреть за единичными сверкающими снежинками и красочными взрывами рождественских огней. — Блядские салюты! — в триллионный раз раздалось из недр квартиры. Чимин хихикнул, обнимая колени и поворачивая голову в сторону двери — он слышал, как ворчливый хозяин-дракон квартиры-крепости двигался в комнату. — Я ухожу, — Юнги кивнул Приторному и махнул рукой, удаляясь обратно в коридор и после вовсе за пределы квартиры. С каких пор он стал отчитываться о своих планах непонятно перед кем? «Прости, что оставляю одного в праздник и опять матерюсь при тебе». Эта фраза застревает в горле, так и не вырвавшись наружу. Извинение приходится проглотить. Юнги не привык просить прощения, оправдываться или говорить о своих чувствах. На улице он сразу же закурил, выпуская дымом в вечернее небо все слова, которые могли быть сказаны Приторному. Альфа даже подумывал сходить в тот цветочный ларёк за белым веником, чтобы Приторный сам всё понял, без необходимости выставлять себя нелепым дураком в попытках объясниться. Юнги очень хотел бы наплевать на традиции и остаться с Приторным дома, хотел бы позволить себе стать этим нелепым дураком. Он на секунду остановился, всерьёз подумывая отказаться от визита к отцу. Васильково-синий кулон папы болтался под толстовкой на шее, непривыкшей к украшениям или галстукам. Полностью отдавая отчёт той глупости, которую альфа собирался сделать, он… принюхался. Если бы сейчас получилось уловить слабые нотки запаха пиона и белого чая, это значило бы, что папа хочет, чтобы Юнги имел совесть и остался дома с человеком, который явно этого ждал. Пусть даже этот человек и Приторный. Приторность — это не так уж и плохо, в конце концов. Чимин, наблюдавший за Юнги из окна тоже замер, он очень хотел провести Рождество вместе. Но пару мгновений спустя альфа пошёл дальше, с каждым новым шагом втаптывая надежду Чимина на весёлое празднование всё глубже в слякоть несбыточности. Омега обожал и Рождество, и Новый Год, он каждый раз придумывал в голове разные сказочные небылицы и верил в чудо. Всегда веселился с родителями и друзьями, любовался фейерверками и просто был счастлив в тех моментах. Но сейчас он сидел на подоконнике в пустой квартире. Один. Родители переехали на другой конец страны и разбирались с ворохом бытовых хлопот, карантин Джина закончится только первого января, а Хосок проводил всё время с Чонсу в больнице. И Юнги вот… — Йа ухову, — мерзким голосом передразнил альфу Чимин и спрыгнул с подоконника. Вообще-то, ему есть чем заняться. В отличие от всех остальных Рождественское чудо не может уехать в путешествие или лечь в больницу, оно должно быть рядом с Чимином в этот вечер. Он водрузил ноутбук на нагретое место и встал напротив, вглядываясь в чистый электронный лист. Чудо, нужно чудо.

⁑

— Ви — новенький мембер в уже достаточно известной группе. Прикинь? Нонсенс! — Ага. — Все семеро будут скрывать серьёзные секреты, от которых может зависеть в конечном счёте их жизнь, но читатели изначально будут знать, только о тайне Ви — его подослало конкурентное агенство, чтобы… ну… напакостить группе! И все будут думать, что проблема в нём, а на са-а-амом деле там каждый мембер окажется причастным к событиям. Ви — ничтожная верхушка айсберга. Смекаешь? — Угу. — Он такой весь из себя неприступный, гордый и, главное, сам прекрасно понимает, насколько хорош. Дива, одним словом. Ви подмигнёт, улыбнётся — и весь стадион умирает от его красоты. И вот макнэ группы, Джей-Кей, начнёт пускать розовые слюни, но совершенно не будет знать, как подступиться к нему. И лучшее, что качок-обаяшка придумает — это ходить за Ви и петь строчку из той известной песни. Чимину решительно не хватало ни воздуха, ни слов, ни пространства. Порыв вдохновения захлестнул его настолько, что он забыл о свойственном ему волнении, когда дело доходило до необходимости делиться идеями. Его даже не беспокоило, что, вероятнее всего, он опять на громкой связи, поэтому учитель Ким уши там греет. Пусть! В конце концов, он сам и заставил омегу этим заниматься. Чимин всё ещё был зол на преподавателя. Но больше из вредности, чем из искреннего недовольства. Пак писал рассказ последние шесть часов без передышки и продолжил бы дальше, не отпуская от себя Музу и на секунду, но ноут разрядился и издох. Образовавшаяся пауза показалась Чимину слишком тихой, маленькой, ничтожной. Он тут же набрал Джина, который по каким-то причинам практически его не слушал, но Чимину было достаточно, что своим голосом, своими идеями он заполнял ту тишину, в которой он, казалось, жил всё время до того, как пальцы коснулись клавиатуры. Он даже подумать не мог, что будет вместе с героями разучивать сложную хореографию, распеваться и сводить с ума миллионы фанатов, сидя перед экраном ноута. Что больше толкало продолжать — всецелое погружение в собственный мир или возможность управлять этим миром? Пак не знал, но чувствовал себя так хорошо, как никогда раньше. Рождественское чудо случилось, и в продолжение своей мысли Чимин затянул ту самую строчку из L-O-V-E: — V is very very extraordinary… — Ради моих прекрасных ушей — не пой! — насмешливо взмолился Джин. — Джей-кей, конечно, альфа? Пахнуть будет событием, как и прототип? — А! Я не рассказал. Это альтернативная вселенная, где у людей нет сабгендеров. То есть там будут просто мужчины и женщины. Никаких запахов. — Это как? — Ну, просто. Они будут как беты без запахов. Поэтому отношения двух парней будут восприниматься, как у нас отношения двух альф или двух омег. — Боже, ты что, сделал из нас всех нереальных существ и принуждаешь к гейству? — Чимину удалось-таки вовлечь Джина в разговор, но теперь младший был этому не рад. Вопрос был задан с такой интонацией, что Пак абсолютно ясно понял — другу не понравилась идея, он посчитал это глупостью… — Очень смело, — откуда-то издалека раздался задорный голос учителя. — Отказ от запахов в особенности. В университете я писал дипломную работу на тему «Нотность как инструмент психологического влияния в педагогике». На мой взгляд, эта система социальной иерархии, основанной на сложности запахов, давно устарела, в ней нет никакого смысла. Сейчас она в какой-то степени даже деструктивна для общества. Однонотные ни к чему не стремятся, потому что знают: им не пробиться на высокие должности, а многонотные и особенно ольфакторы ни к чему не стремятся, потому что знают, что им и так всё принесут на бархатной подушечке. Это тормозит развитие в… На другом конце провода послышался грохот. Намджун отодрал шторы от карниза. А карниз от потолка.

⁂

Течные бега продолжались. Омегу начало понемногу отпускать, но полная критика к своему поведению всё ещё не спешила возвращаться. Намджуна даже забавляло, что парень искренне не понимал, почему еда, которую альфа готовит, бывает горькой. Подавители имеют характерный привкус, который сложно спутать с какой-то специей, уж альфа-то запомнил. И вкус лекарств, и вкус поцелуя со своим студентом. Но Сокджин был убеждён, что всему виной бесполезная суперспособность учителя делать съедобное несъедобным. Чем больше времени проходило от первого дня невменяемого состояния Джина, тем больше он становился похожим на самого себя — например, начал долго спать. За то время, пока омега посапывал на подушке, наволочкой которой служила любимая фиолетовая футболка Намджуна, альфа успевал тренироваться и делать какие-то свои дела без опасения быть пойманным в похотливый захват вездесущих ручонок. В круг «каких-то своих дел» входил и обход квартиры в поисках украденных Сокджином вещей. Из курса омежьей физиологии, которой вскользь касались на психологии в университете, Намджун знал, что хоть подавители и не обладают значительными побочными действиями, но если после длительного периода систематического их употребления внезапно изменить дозу или схему приёма (а альфа явно подсовывал Джину таблетки без какой-либо системы — лишь бы тот не скончался от перевозбуждения), то с большой долей вероятности, могут растормаживаться древние инстинкты. Эффект временный, но неприятный с социальной точки зрения. Ни для кого не секрет, что сейчас к тому же гнездованию относятся, как к какому-то постыдному сумасшествию. Первый класс подавителей практически не имеет этой побочки, но второй, а уж тем более третий классы приводят к явным последствиям. Видимо, в незначительной мере это и произошло с Сокджином — если после последнего приёма лекарства проходило больше суток, омега начинал таскать и прятать по углам одежду альфы, чтобы потом собрать в гнездо? Узнать это было не суждено, потому что воришка забывал об украденных вещах с каждой новой проглоченной таблеткой. Но фиолетовую футболку отказался отдавать даже под угрозой пыток. Точнее, он даже был бы рад своего рода… пыткам. Если Намджун понимает, о чём он… А Намджун понимал! Поэтому без боя простился (на время) с облюбованным предметом своего гардероба. Единственное, чего альфа понять не мог — чувствовал ли Джин запах первого дня зимы или ковид лишил его этой возможности. Но если и лишил, то почему омега настолько сильно реагировал на присутствие Намджуна? Почему сам не принимал подавители? Почему не позаботился о том, чтобы ему не снесло крышу? Неужели он никогда раньше не проводил течку с альфой? В те часы, когда Джин не обнимался с восхитительно-морозной фиолетовой подушкой, он пытался пообниматься с восхитительно-морозным Намджуном. Освежающий запах был единственным, который ковид не тронул — омега прекрасно его чувствовал и наслаждался каждой зимней ноткой. Сокджин просачивался в любые щели, обходил любые запреты, ничто не могло встать между ним и манящим альфой. Глаза, подёрнутые вечной поволокой возбуждения любовно пожирали Намджуна каждую минуту каждого дня, пока в какой-то момент не выхватили яркую вспышку салюта в окне. Джин отвлёкся. — Тебе… — Намджун, прикрывавшийся дверцей шкафа, наблюдал за омегой, стараясь лишний раз не дышать, — тебе нравятся салюты? — Не так сильно, как Вы, учитель… — Джин плотоядно облизнулся, задёргивая штору, чтобы не переключать внимание на такие глупости. — Смотри! Спасение найдено! Если младшего завораживают салюты — пусть любуется сутками напролёт для всеобщего блага. Альфа резким движением притянул к себе штору, которая тут же возмутилась жалобным треском. Джин облокотился на подоконник, будто загипнотизированный разноцветными вспышками. Он похлопывал ладошкой по подоконнику и стеклу, пытаясь нащупать край шторы, чтобы спастись от завораживающего зрелища и вернуться к нападениям на мускулистого сожителя с идеальной укладкой. На звонок Чимина Джин ответил, не отрываясь от своего наблюдения и попыток ухватить плотную бордовую ткань, которую Намджун изо всех сил притягивал к себе, игнорируя трещащие звуки приближающейся катастрофы. Омега кивал, иногда давал односложные реакции на взволнованную речь Чимина, но всё-таки полноценно не вникал в суть разговора. Он любил салюты столько, сколько себя помнил. Родители каждый год возили его на фестиваль фейерверков, а по праздникам все вместе наблюдали за этой красотой с центральной площади города. Мама говорила, что если угадать, каким по счёту будет финальный взрыв и в этот момент загадать желание, то оно точно сбудется. Джин всегда громко-громко, заглушая шум праздника, выкрикивал желания — то он хотел пончиков, то мечтал о новой игрушечной кухне, а однажды вообще решил, что ему жизненно необходима розовая рыба-капля. Способ правда работал, ведь все хотелки мальчика исправно сбывались… Пока родители не погибли в автокатастрофе. С восьми лет Джин не пропускал ни одного салютного залпа, но вопить вслух перестал, теперь он кричал внутри себя. Никто никогда не узнает, в чём состоит его желание, которое из раза в раз не сбывается. Но кричит он громко. Джин не мог заставить себя отвернуться — в такие моменты ему становилось хорошо и плохо одновременно. Он вспоминал родителей — хорошо, он вспоминал, что их давным-давно с ним нет — плохо. Но Матушка-Природа жестока, ей нет никакого дела до его сантиментов, поэтому управляя рукой омеги она пыталась загородить шторами это безобразие, отвлекающее от серьёзных вещей. Подходящий по всем параметрам альфа стоит буквально в метре, а никудышный Ким Сокджин огоньки разглядывает! — Очень смело! Отказ от запахов в особенности. В университете я… Повышая голос, Намджун принялся обсуждать с Чимином тему, о которой мог разглагольствовать часами напролёт. Матушка-Природа чертёнком сидела на плече Джина и томно шептала на ухо: «Посмотри, он же ходячий секс. Ещё и такой умный дядька… Нужно срочно с ним переспать». Самозабвенность, с которой Намджун излагал свои мысли, усыпила его бдительность. Не теряя и секунды, длинные пальцы Джина цепляют-таки бордовый край, который мог бы спасти омегу от салютного паралича, но в этот момент слышится грохот. Намджун отодрал шторы от карниза. А карниз от потолка.

⁂

Потолок скучно нависал над Чонгуком, который валялся на диване, листая «Кор.ку». В просторном холле велись последние приготовления перед началом традиционного рождественского застолья. Чон не любил «семейные» праздники. Отец никогда не вёл себя, как часть семьи в эти дни. И без того замкнутый, он всецело уходил в себя и возвышался во главе стола хмурой горой с густой чащей седеющей бороды. Чонгук, как и все присутствующие в этом доме достаточное количество времени, знал, кем именно заняты мысли отца. Прошло уже шесть лет, а он никак не мог забыть. — Зайчонок, не скучаешь? А мать, напротив, становилась гипербализированно заботливой и внимательной, игнорируя поведение отца и старательно имитируя идеальность семьи. Её раздражение мужем в такие дни выдавал лишь едва-едва усиливавшийся аромат полевых цветов. В своём присутствии она не позволяла поднимать запретную тему, поэтому жила, делая вид, будто ничего никогда и не происходило. Будто никого никогда и не было. Прошло всего шесть лет, а она уже смогла забыть. — Может, всё-таки приедешь на Новый Год? — Мам, сколько можно, — Чонгук не знал, каким богам молиться, чтобы мать стала менее приставучей. — Ко мне приедут друзья. Все уже приглашены, я не собираюсь сливаться. — Харин справится? — лицо женщины исказила гримаса презрительного отвращения. Кроме брезгливости однонотные не вызывали в ней буквальным счётом ничего. — Да-а-а, — затянул Гук, выталкивая мать из холла силой недовольного голоса. Этот разговор повторялся уже даже не во второй раз. Заказать доставку еды и запереть Бама в комнате для гостей после прогулки — единственные обязанности Харин. В этом ей нет равных. Ровно как и в бир-понге. Конечно, все омеги тусовки будут пытаться сместить девушку с её трона и в этом году, но Чонгук уверен — обыграть банановую любительницу пива не под силу никому из нынеживущих омег. В голове внезапно всплыл образ Чимина в чёрной шёлковой рубашке с глубоким вырезом и лентой на шее. Тогда он пил практически на равных с Чонгуком. И был таким чертовски горячим! Возможно, стоит его пригласить на вечеринку. Больше народу — веселее. А Тэхён? Его не хотелось делить ни с кем, и если бы он согласился приехать, то Чонгук прогнал бы всех до единого, лишь бы остаться вдвоём. Ким старший, который звонил Гуку утром, торжественно пригласил его на новогодний обед в качестве благодарности за оказанную помощь. Разумеется, такое любезное предложение было встречено любезным согласием. Возможно, удастся побыть с Тэхёном хотя бы какое-то время вместе и пригласить в гости. Интересно, что он сделал с галстуком? Было что-то интимное в том, чтобы поделиться с чужим человеком тайным обычаем из детства, который был известен только ему и старшему брату. Тогда всё было иначе — отец не ходил таким мрачным, брат воплощал собой доброту и прочную опору, а мать… Впрочем, мать не изменилась. Предавшись воспоминаниям о счастливом прошлом, Гук встал и нехотя подошёл к трюмо, в одном из ящиков которого, в потайном отсеке, лежало фото. Фото, где они ещё были вчетвером. Альфа подержался за рукоятку ящичка, но открывать не стал. Перехватив свой собственный печальный взгляд в отражении полукруглого зеркала, он встряхнул головой, выбивая чёрную прядку волос из затянутого на затылке хвостика. К чёрту. Дерьмо случается, нужно уметь забывать. Он кивнул себе и закрепил обещание словами: — Нужно будет выкинуть эту фотографию.

⁂

— Нужно будет выкинуть эту фотографию, — прямоугольная картонка со смазанным изображением отлетела на пол. Тэхён перебирал старые снимки, на которых был ещё совсем маленьким. До пятнадцати лет он задорно нёс звание неуправляемого сорванца со счастливой квадратной улыбкой и копной непослушных вьющихся прядок. Казалось, можно услышать заливистый детский смех, глядя на эти фотографии. Казалось, можно увидеть радостную жизнь маленького человечка, который ожидает такого же радостного её продолжения. Этот милый омежка, у которого диагностировали задержку проявления запаха, ещё не знает, что с первой течкой к нему придут и первые проблемы. Страшные слова врачей — однонотный омега. Горькие слёзы матери — тогда Тэхён единственный раз видел, как она плачет. И отец. Отец, который, не сказав ни слова, оставил их с мамой в больнице, а сам вернулся домой лишь поздно ночью. С цветами для жены и сына и перегарным облаком для зародившегося чувства вины в душе подростка. Раньше отец не пил. До этого дня Тэхён любил цветы. В тот день Тэхён узнал о своём дефекте. Дальше появились подавители третьего класса, ненависть к своей ущербности, обрушенные планы, которые родители пытались каким-то образом воскресить. Они позаботились о том, чтобы никто не узнал, что их сын однонотный. Лучше прослыть омегой без запаха, чем с позорной морковной нотой. Через некоторое время появился и Бомгю. С картонок фотографий на Тэхёна смотрел не по годам повзрослевший юноша, тепло глаз которого сменилось холодом, а квадратная улыбка никогда больше не касалась красивых губ. Тэхён убрал фотографии в коробку и встал из-за стола, расправляя праздничный костюм. С минуты на минуту приедут все трое Ли: отец, мать и сын. Рождество — семейный праздник. А они с Бомгю — без пары месяцев семья. Почему Тэхёну не радостно от этих мыслей? Почему он чувствует только тревогу и страх, объяснить которые не может даже самому себе? Дурацкий галстук Чонгука торчит дурацким лоскутком из ящика письменного стола. Раздражает и притягивает. — Он верил, что вещи брата помогали справиться с волнением? — вспоминая события того вечера, омега пытался как можно точнее воспроизвести слова Чонгука. — Пожалуйста, поверь и ты… Так он сказал. Какая глупость. Губы слегка задрожали, скрывая пробившуюся улыбку и от мира, и от своего хозяина. Двумя пальцами Тэхён вытянул галстук с неуместными ромашками и на вытянутой руке оглядел его, будто это была свежевыловленная рыбина. Необъяснимый страх будущего, переживания прошлого, отсутствие комфорта в настоящем — неизвестно что именно руководило омегой, когда он взял со стола ножницы, забрался с ногами на кровать и принялся аккуратно вырезать тонкую полоску из самой широкой части галстука Чонгука. Сомнения в своей любви к Бомгю, сомнения в своей достойности быть сыном своих родителей, сомнения в чувствах к… Чонгуку? Что угодно из этого могло стать причиной, по которой Тэхён обернул тёмную полоску со светлыми ромашками вокруг запястья и, помогая себе зубами, начал затягивать узелок. — Господин Ким, приехал Господин Ли с семьёй, — омега, с головой ушедший в свои мысли и странное занятие, вздрогнул от неожиданности, а ножницы шумно свалились в щель между кроватью и стеной. — Да, спасибо, сейчас спущусь. Звук собственного голоса отрезвил Тэхёна, помогая понять, какой ерундой он занимается. К ним приехал будущий супруг с родителями, которые надеются увидеть достойную пару сыну, а «муженёк» тут фенечки мастерит. — Боже, как это снять, — узел туго затянут, ножницы далеко под кроватью, времени нет. Запястье сковано тёмной полоской ткани, на которой распустился аккуратный рядок ромашек. Спеша по лестнице вниз, омега заталкивает «браслетик» подальше под манжету белоснежной рубашки и буквально физически ощущает на себе строгий взгляд отца. Тэхён заставил всех ждать.

⁑

— Бомгю, твоя внимательность обезоруживает, — мать Тэхёна со сдержанной, но искренней благосклонной улыбкой принимает зимний букет из рук молодого альфы. Женщине действительно льстило, что будущий муж её сына с таким трепетом относится к предпочтениям и интересам семьи. Цветы — слабость этой сильной женщины. Даже к очевидно двуличной и лживой обольстительнице госпоже Чон, матери Чонгука, она относилась с меньшей неприязнью, чем остальные члены общества города. И всё из-за изумительного запаха полевых цветов, которым та обладала. — Для меня нет большего повода для радости, чем Ваша улыбка, госпожа Ким! Бомгю склоняется в жесте полном преданности и затем обращается к Тэхёну, протягивая тому аккуратный букетик поменьше: — И твоя улыбка тоже, почти господин Ли. Четверо взрослых смотрят на красивую пару с тем умилением, на которое они способны, учитывая свой статус. Никто из них не сомневается в правильности и выгодности этого союза. Не сомневается и Бомгю. Не сомневался раньше и Тэхён. — Спасибо, — правильный наклон головы, формальная улыбка уголками губ и букет у него в руках. Бомгю держит в голове очень многое, конечно, ему можно простить ничего не значащую забывчивость в отношении Тэхёна. Подумаешь, не любит цветы. Дело же не в них, а в проявлении внимания? За столом ведутся формальные тягучие беседы о работе. Тэхён сидит по правую руку от Бомгю, нервно прокручивая большим пальцем обручальное кольцо, и вздрагивает, когда альфа кладёт руку на его бедро. На немой вопрос в глазах коротко стриженный брюнет отвечает красивой улыбкой и лёгким кивком. — С великой радостью хочу сообщить, что наша свадьба с Тэхёном состоится четырнадцатого февраля. В день всех влюблённых, — всё это время Бомгю смотрит на омегу открыто, позволяя счастью собрать маленькие складочки в уголках глаз. Тэхён знал этот довольный прищур — Бомгю смотрел так, когда побеждал его в их частых психологических играх. Совесть неприятно пробежала внутри омеги, оставляя болезненные уколы своих острых каблучков. Альфа ведь просто любит его. Любит и радуется предстоящей свадьбе. Тем более, наверняка потратил кучу сил, чтобы заполучить такую романтичную дату. Он ничем не заслужил такого ничтожного мужа. Тэхён бы очень хотел освободить Бомгю от себя…

⁑

Две пары родителей удалились на прогулку по территории фамильного поместья Ким с намерением продолжить тонуть в болоте бизнеса в тёплой беседке с бильярдным столом. Слуги питались сплетнями и были вечно голодны, так что, стремясь избавить себя от их взглядов, Тэхён и Бомгю привычно поднялись на второй этаж, запираясь в комнате омеги. — Что ты там делаешь? — Бомгю подошёл со спины, пару раз пружиня ягодицы Тэхёна по своему паху, пока младший копошился, склонившись над кроватью. — Да так, ерунда, — Ким шустро затолкал остатки галстука между матрасом и боковой балкой кровати. Не хватало ещё объясняться за всё это. — А что ты должен делать? — этот тон. Бомгю хочет секса, он продолжает имитировать ритмичные толчки, с каждым разом притягивая за бёдра всё резче. Тэхён не очень любил заниматься таким и удивлялся, почему люди стремятся проводить свободное время именно так… Целоваться, обниматься, держаться за руки — вот, что по-настоящему ценно. Этого в жизни омеги было мало, потому что Бомгю презирал всякие такие, как он выражался, «сопливости». Он любил владеть Тэхёном, так что ничего не оставалось, как подчиняться. Но сейчас дурацкая повязка на руке не давала этого сделать. Показывать её совсем не хотелось. Как будто не из-за того, что она на самом деле «дурацкая», а из-за того, что связывала с Чонгуком. Это ощущалось чем-то слишком уж личным. — Давай не сегодня, пожалуйста? — Почему это? — несильный толчок в спину и Тэхён падает на кровать. Почему? Ему нечего сказать на это. Никакого объяснения нет, он опять расстраивает Бомгю, только и всего. — Пупсик, — альфа гладит Тэхёна по спине и чуть тянет за плечо, позволяя развернуться на спину и видеть своё лицо, — как сильно ты меня любишь? — Так же сильно, как и ты меня, — Тэхён улыбается, вкладывая в эти слова всю свою веру в их чувства. — Правильно, — альфа нависает сверху, проводя носом по чужой шее. Каждый раз он впустую надеется почувствовать хоть какой-то запах от этого жалкого недоразумения. — Разве кто-то другой стал бы терпеть твои вечные выходки? Не говоря уже о… дефекте. Тэхён закрывает глаза рукой — единственная возможность избавить себя от необходимости быть под прицелом справедливо обвиняющего взгляда. Бомгю доволен, омега больше не спорит и соглашается со своей неполноценностью. Отец говорит, что для закрепления на статусной должности придётся пробыть в браке пару лет. Чудовищно долго. Несколько лет покажутся вечностью в обществе гадко раздражающего и никчёмного омеги (если к этой ошибке природы вообще применимо это слово), омеги, не вызывающем никаких чувств, кроме презрения. Бомгю хотел сделать ему больно, физически или морально — не имело значения, хотел вытрахать из Тэхёна осознание собственной тошнотворной позорности. — Хороший муж выполняет желания своего альфы, ты в курсе? Кивает. Знает, что Бомгю не любит, когда он много говорит. Звучание омежьего голоса, по какой-то причине такого уверенного и гордого, всегда злило ещё больше. Альфа спускает брюки вместе с боксерами и садится на край кровати. — Я не уверен, что ты хороший муж, — Тэхён поджимает губы. Он знает это прекрасно, но слышать неприкрытые хоть каким-то утешением слова от Бомгю почему-то всё равно больно. — Попытайся меня переубедить. На коленях. Тэхёну второе приглашение не нужно, он проворно соскальзывает с кровати и опускается перед возбуждённым членом своего любимого альфы. Бомгю заводило чувство собственного превосходства. Ему нравилось доминировать и вновь и вновь подтверждать свои права на это бесспорно идеальное тело. Пусть Тэхён его и раздражал, но вставлять во все его дыры было чертовски приятно. Омега пробегает пальцами по яичкам и ведёт языком от основания к головке, которая тут же оказывается во влажном вакууме щёк. Бомгю вздыхает, сжимая руку в волнистой тьме волос. Быть подконтрольной шлюхой — единственное, для чего сгодится Тэхён. Вздох альфы, означающий, что Тэхён делает всё верно, немного приободрил. Возможно, получится сделать так, чтобы Бомгю был не слишком уж сильно огорчён его поведением. Прислушиваясь ко всем звукам и пытаясь уловить любое малейшее движение управляющей руки, Тэхён изо всех сил хотел угодить. Втягивал щёки, активно щекотал языком головку, пошло причмокивал и старался взять член альфы как можно глубже. Омега кашлял и давился, опираясь руками о бёдра Бомгю, которому нравилось лишать Тэхёна воздуха, и чувствовать приятное сокращение глотки при активации рвотного рефлекса. Резко насадив омегу на член так, что парень упёрся носом в пах Бомгю, он сквозь полузакрытые от удовольствия веки ухмыльнулся выступившим слезам из некогда уверенных глаз. Уже не такой гордый, ничтожество. Он продолжил упиваться агонией Тэхёна, который пытался отстраниться и отчаянно упирался руками в колени альфы. Жалкое зрелище. Всхлип и жадный глоток воздуха, когда Бомгю разрешил. Тэхён водит рукой по напряжённому до предела органу и вновь обхватывает губами, синхронизируя движения головы и руки. Он устал, ему неприятно и горло нещадно саднит, но Бомгю нравится, это главное. Ритмичное давление на затылок и Тэхён вновь теряет контроль над самим собой. Он пытается расслабить горло, чтобы хоть немного облегчить свои мучения, но это не помогает. Альфа насаживает его резко и глубоко, дышать не удаётся, воздуха критически не хватает, перед глазами круги… — Что это? — Бомгю притягивает к лицу руку Тэхёна, вокруг которой обмотана какая-то тряпка, раньше скрытая под рукавом рубашки. Он не ждёт ответа, потому что рот омеги занят тем, чем должен. Альфа игнорирует все жалобные звуки и готовится к разрядке, ударяя нос омеги о свой пах каждую секунду. Эти ромашки… Лицо Тэхёна плотно прижато к альфе, он больше не сопротивляется, чувствуя, как солоновато-горький выстрел спермой заполнил его рот липким теплом. Бомгю толкает в лоб, отстраняя от себя, и смотрит сверху-вниз на ждущего дальнейших указаний омегу. Ему нельзя ни проглотить, ни выплюнуть без разрешения, можно лишь покорно сидеть у ног и сдерживать рвотные позывы, шумно выдыхая носом. — Я слышал, ты учишься в одной группе с Чон Чонгуком? — блестящие губы, сдерживающие сперму альфы, и мимолётный ужас в глазах при упоминании нужного имени — картина, которую Бомгю мог бы наблюдать бесконечно долго. — Глотай.