насоюн хочитэчо

«Пьяноголовая живопись», «царапина позора», «отличительный знак алкоголика-коротышки», «я бы ещё понял, если бы ты набил моё прекрасное лицо, но эта тарабарщина…» — благодаря Ким Сокджину за несколько недель татуировка обрела несчётное множество ласковых названий. С появлением надписи nevermind на рёбрах, Чимина видели только в двух состояниях: «Пофиг на всё, меня вообще не волнуют всякие мелочи» и «Я и есть мелочь! Это на меня всем пофиг. На мне буквально стоит клеймо — не важен…». К счастью, сейчас привычное касание правого бока помогло Паку самовнушить пофигизм. Встреча с гадким господином Чхве, который уже сидел в кабинете, не вызывала в Чимине никаких эмоций. Просто работа. Конечно, этот денежный мешок будет сально лыбиться, сально подкатывать, сально зачёсывать три сальные волосины на свою сальную лысину и делать ещё с десяток всяких сальных сальностей, но Чимин абсолютно исключил мерзкого Чхве из своих мыслей. Крупные квадратные плитки, на стыки которых Чимин старался не наступать, неспешно текли под ногами, в то время как в голове омеги стремительно нёсся поток размышлений о Юнги. В дальнем ящике, спрятанном на заднем дворе сознания Пака, были сложены все красные флаги и тревожные звоночки, относившиеся к объективно подозрительному одногруппнику. Но Джин, разделённый на похотливого чертёнка и всепрощающего ангелочка, сидел на каждом плече Чимина, нашёптывал всякие развратно-милые глупости и запрещал думать об альфе плохо. Ключ от того самого заднего двора Сокджин демонстративно съел на полдник и запил чаем, потому что был убеждён в чрезмерной впечатлительности лучшего друга и абсолютной чистоте и невинности Юнги. Поэтому, смущённо улыбаясь собственным мыслям, Чимин впархнул в процедурный кабинет, буркнул доброжелательное приветствие, даже не глядя на сального Чхве, и сразу подскочил к небольшому столику с ящиками, где хранились жгуты, пробирки, иглы, переходники и прочие штуки. Наполняя железный лоток всем, что ему может пригодиться для протыкания вены гадкого Чхве, он фантазировал. Если Джин мог одновременно помешивать рамён, переворачивать тонкие ломтики говядины на гриле, фигурно нарезать дайкон, подслушивать все сплетни, подглядывать за Чонсу и ко всему прочему раздавать направо и налево непрошенные советы по части личной жизни, то суперспособность Чимина заключалась в одновременном придумывании кучи сценариев. Сейчас в его голове независимо друг от друга развивались и обрастали подробностями арки, где они с Юнги идут в кино на последний ряд, где они с Юнги убегают от бешеной овчарки, где они с Юнги выбирают шторы в квартиру, где они, конечно же, с Юнги женятся. Выбирая самую тонкую бабочку, чтобы мерзкий Чхве не кривил свою сальную физиономию от нестерпимой, как он выражался, боли, Чимину показалось, что его собственные бабочки в животе яростно отплясывают пасодобль где-то на печени или селезёнке. Тайно тщеславный Чимин гордился своим умением фантазировать, потому что сейчас он не просто мысленно шёл под венец с альфой, который, кажется, ни разу не назвал его по имени, он очень натурально представлял, как этот альфа пахнет. В носу чуть пощипывало от терпкости виски, а на языке оседал приятный кофейный привкус. Зная, что он лишь пленник собственного воображения, Чимин прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, представляя, как лёгкие наполняются горьковато-сладким Айриш кофе. Однако корабль «ЮнМин», собранный из радужных фантазий, был обречён пойти ко дну после столкновения с айсбергом, именуемым Чон Чонгуком. Их поцелуй на новогодней тусовке — вот, что на самом деле было «отличительным знаком алкоголика-коротышки». Чимин, конечно, не матерится, но тут даже он готов был признать, что это знатный проёб. Возможно, теперь ему придётся переориентировать все свои выдумки в сторону татуированного качка с запахом чайной церемонии, потому что, по всем правилам мира взрослых, после настолько серьёзного поступка не пожениться они не могут. Чимина накрыло волной стыда и чувства вины по отношению к Юнги. Так накрыло, что омега замер, перестав шуршать шприцами в ящиках. — Какие-то проблемы, Приторный? — такой знакомый, такой долгожданный, чуть хрипловатый голос прозвучал за спиной. Чимин одним прыжком развернулся, выставляя перед собой флакон с антисептиком в качестве оружия. — Воу-воу, полегче. Юнги, в лисьих глазах которого заиграли смешинки, примирительно вскинул руки вверх. Да. Да, черт возьми! Это его Приторный. — Юнги?! — Чимину показалось, что у него сейчас порвутся глаза — настолько сильно он их распахнул от удивления. Оказалось, что это сальный Чхве был фантазией, а аромат Айриш кофе и альфа, который не называл омегу по имени, вполне себе реальны. Чимин сделал шаг назад, упираясь спиной в столик со штуками. На него разом обрушились все страхи, волнения, чувства. Он ощущал дрожь в коленях, виновато и всё ещё удивлённо осматривая лохматые белые антенны, чёрную толстовку, джинсы и убитые жестокой судьбой когда-то светлые кеды, которые сейчас были уже больше похожи на два кома грязи, в которые альфа воткнул ступни. — Ну, как видишь, — Юнги откровенно веселился. Когда он шёл в больничку, когда ругался с охранником, ругался в регистратуре, когда сидел в тошнотно-чистой процедурке, где всё сверкало стерильным блеском и пахло спиртом — он нервничал. Но сейчас, видя обалдевшего от жизни Приторного, такого искреннего, напряжённого и планирующего брызгаться какой-то жидкостью из пластиковой бутылочки, он расслабился и позволил себе улыбнуться впервые с новогодней ночи. Он рад, он так невъебически рад видеть Приторного сейчас! Разглядывая его графитный хирургический костюм на молнии, Юнги, конечно, всё ещё считал огромным мемом, что русоволосый шкет реально работает медбратом. — А ты… типа… чего? — Чимин ладонями чувствовал, как пот собирается там каплями, а родная речь забывается. — Кровь сдать пришёл, — как ни в чём не бывало пожал плечами альфа и вытащил из заднего кармана джинсов помятое направление. — Х-хорошо, — Чимин прокашлялся, глянул в бумажку и принялся выбирать пробирки нужного цвета, после чего предательски высоко пролепетал заученную скороговорку: — Освободите локтевой сгиб от одежды и положите руку вот сюда. Юнги стянул с себя толстовку, а Чимин стал пунцовым из-за той миллисекунды, когда мог видеть живот и грудь альфы под задравшейся футболкой. — Ты в порядке? — лукаво поинтересовался Мин, неспешно поправляя край чёрной футболки. Он всё прекрасно видел и понимал. И его это дико смешило. — Угу, — невнятно промычал нелепый медбрат, позорно пытаясь влезть влажными ладошками в тугие перчатки. А если Чимин вовсе не впечатлительный, как внушил ему Джин, и этот Юнги на самом деле босс? Вдруг, он опасен и пришёл сюда, чтобы убить Чимина как свидетеля? А если признаться ему в поцелуе с Чонгуком, вдруг, он и его убьёт? Омега от навалившегося стресса вновь погряз в своих мыслях, на автомате затягивая на бледном плече жгут, прощупывая вздувшуюся вену, дважды протирая спиртовой салфеткой, и только, когда он начал прикручивать переходник к бабочке, насмешливый вопрос вырвал его из глубины фантазий о собственной смерти и смерти всех его близких: — Это ещё чё за клоунство? Нормальные иглы тебе не доверяют? — Бабочкой не больно, — сообщил Чимин и мысленно добавил: «а иглами я не умею». — Может, у меня кинк на боль? — Юнги усмехнулся, хитро приподнимая бровь и внимательно следя за реакцией Приторного. Ему непреодолимо хотелось заставить эту крошку краснеть, и альфа не отказывал себе в удовольствии. — Гхм, — Чимина смущало слово «кинк» само по себе, что уж и говорить про нынешнюю ситуацию в целом, но, имея козырь в рукаве, он решил-таки дать отпор и кивнул: — Может. Может, с ним и связано то, что ты пришёл сдавать кровь на венеричку. — Нет, — альфа криво улыбнулся уголком тонких губ, одобряя попытку мистера скромника. — Это для тебя подарочек. Мне кажется ты из тех, кто требует справки перед сексом. Чимин громко сглотнул, ощущая, что даже мизинцы ног окрасились в благородный бордовый оттенок после слова-которое-нельзя-называть. Решив ничего не отвечать и сфокусироваться на работе, он ловко вошёл в вену, наполнил нужные пробирки и забинтовал Юнги руку, стараясь не цеплять взглядом ничего, кроме бинта в собственных ладонях. — Всё, можешь идти, — с облегчением выдохнул Чимин. В своих сценариях он, разумеется, планировал прижать Юнги к стенке и не отпускать, пока тот не расскажет ему всё о себе, а потом не поцелует. Но ин риал лайф Чимин вспотел, как свинота, и боялся лишний раз двигать руками, чтобы не засветить свои мокрые подмышки. — Не, — заявил альфа и потянулся, вставая со стула. — Я хочу посмотреть, как ты тут это… дежуришь. Он обошёл по кругу процедурный кабинет, поддевая пальцами вещи, которые казались ему особенно интересными. — А бахилы где, — простонал Чимин, так и замерев по центру комнаты. — Ты же не можешь…

*

Конечно, Юнги мог. Он мог никуда не уйти, мог вынудить жалко ноющего о правилах Приторного согласиться взять его с собой в отделение, мог, наслаждаясь интенсивно-сладким запахом мандаринового пирога, шепнуть в пылающее ушко: — Дед будет врать тебе, что я курил в кабинете. Вдыхая сигаретный выдох Юнги, Чимин повернул за угол и действительно увидел вскочившего пожилого охранника, который принялся было отчитывать Пака за его отбитого клиента, но притих и сел на место, когда следом за невысоким медбратом вышагнул тот самый отбитый клиент. Ещё в сестринской комнате Юнги мог окинуть безразличным взглядом шкаф, холодильник и диван, в обществе которых Чимин планировал скоротать ближайшие сутки, а потом по-хозяйски плюхнуться на стул перед столом с ноутбуком, на экране которого ярко светилась многострадальная нц-сцена рассказа для Кор.ки — гордость и позор Чимина. — А что вообще за прикол? Ты избегал меня всё это время, а теперь вот так вот врываешься и… — Чимин недовольно захлопнул крышку ноута и попытался подобрать слово, которое характеризовало бы поведение альфы лучше всего. — Врываешься и… сидишь! — Уйти? — Юнги, в принципе не ожидавший, что Чимин согласится с ним разговаривать, не скрывая чёртиков в глазах, разглядывал омегу. Его пухлые, чуть подрагивавшие от волнения губы, розовые щёки и красные уши, тонкую шею, которой бы очень пошла метка… Чимин закатил глаза и ничего не ответил. Конечно, Юнги должен уйти! Если руководство узнает, что какой-то левый парень тусуется в отделении, у Пака будет столько проблем, что поглаживание татуировки не поможет абстрагироваться. Конечно, Чимин не хочет, чтобы Юнги уходил! Он так долго фантазировал о их встрече, так ждал, что альфа ему всё расскажет, что сейчас не мог упустить шанс. — Переодевайся, — твёрдо приказал Чимин, кидая свою вторую хирургичку из шкафа. — Посмотришь? — альфа одним движением сдёрнул футболку через голову, но Пак вылетел из сестринской и захлопнул за собой дверь ещё в тот момент, когда Юнги только подумал устраивать стриптиз. Привести мысли в порядок Чимин не мог, поэтому решил привести в порядок ворох назначений, который возник в отсутствие медбрата на посту. Голова неконтролируемо заполнялась образами Юнги в разных ролях — пьяный главарь шайки головорезов со сбитыми кулаками, уморённый спермотоксикозом насильник, добропорядочная жертва больной фантазии Чимина. Омега тряхнул головой, освобождая сознание от такого разного одногруппника. Вообще, Чимин никогда не ругается матом. Иногда он просто бормочет себе всякое под нос, когда думает, что его не слышат, но, кажется, к этому рано или поздно приходят все? — Сука нахуй ещё эти банки ебаные, — не матерился Чимин, записывая в свой толстый журнал, что госпоже Ю, которую положили на постоперационное обследование, опять нужно собирать суточную мочу. — Пиздец, вечерняя кровь ещё! А клизму тебе не поставить? — праведно и цензурно возмущался образцовый медбрат, углубляясь в список всего, что назначили милейшей госпоже Ю. — Сучий потрох, и клизму! — Хуя… А я ещё старался не пиздеть при тебе, — кажется, Юнги никогда не будет готов к новым выкрутасам Приторного. У Чимина выступил холодный пот на спине. Он считал недопустимым сквернословить, поэтому ни разу за всю жизнь не сказал ни одного плохого слова. Во всяком случае, он не собирался признаваться. Но сейчас он просто бы лопнул от напряжения, если бы не обругал анализы чудесной старушки. Так что это была медитация, а не сквернословие. — Я выгляжу по-гейски, — недовольно заявил Юнги, когда Чимин вернулся в сестринскую. Тёмно-синие штаны, которые обычно болтались на Чимине, на альфе смотрелись как бриджи. Стоит отдать должное добросовестному производителю — швы на рубашке хоть и трещали, но стоически сдерживали напор груди и плеч Юнги. — Да, штаны узковаты, — Чимину уже вообще не казалось, что всё происходящее реально. Такой сюр не может происходить взаправду. — Это я просто рад тебя видеть, — шаблонно шутит и опять пошленько ухмыляется Юнги, наслаждаясь смущением Приторного и притягивая его за руку ближе к себе. Всё ещё сидя на стуле и держа омегу за обе руки, он был похож на ленивого амбулаторного хирурга, который не собирался вставать и вертеться вокруг пациента, чтобы провести осмотр. Он собирался вертеть пациента перед собой. — Чего ты хочешь? — Чимин не сопротивляясь позволил гладить себя по ладоням и удерживать рядом. Вообще сложно говорить о каком-то сопротивлении, когда тело парализовано смущением, непониманием, страхом, интересом и (по секрету) желанием. Поэтому он просто стоял столбом, не чувствуя власти над своими конечностями и разумом. — Если я скажу, что хочу тебя, ты покраснеешь и убежишь? — Да. — Но я всё равно хочу тебя, — сообщил Юнги, пожимая плечами и крепче сжимая влажные ладони Приторного, чтобы тот не вздумал убегать. За прошедшие две недели Мин думал об этом омеге так много, что возможны были только два развития событий — либо Приторный должен был скончаться от икоты, либо Юнги должен был слететь с катушек. Вселенная выбрала второй вариант, поэтому альфа здесь. Готовый умолять о прощении на коленях, если это потребуется. Ему не хотелось признавать, но он привязался к Приторному. Охренеть как сильно. И чтобы справиться со всем тем пиздецом, в который он вляпался, ему просто необходима поддержка. Он хотел всё рассказать, хотел попросить помощи, хотел поставить метку и трахнуть. Юнги не знал и даже не задумывался, хочет ли сам Приторный всего этого, но намеревался осуществить все пункты в любом случае. Потому что он больше не мог один. Он больше не мог без Приторного. И, возможно, он больше не мог сдерживать недвусмысленную ухмылку и хищный блеск в глазах, потому омега затараторил: — Юнги, если ты злишься, так и скажи, не надо меня насиловать и убивать! Хотя бы не на рабочем месте, мне влепят штраф за пятна крови, — зажмурившись выпаливает ошалевший Чимин, в голове которого сошлись все самые жуткие сценарии, а подозрительный видок Юнги лишь подтверждал все предположения. — Ким Сокджин мне уже сказал, что я истеричный придурок, а ты просто пытался меня защитить тогда, — Юнги нахмурился, больше удивлённый такому поведению Джина, чем фонтану ахинеи, рвавшемуся из Приторного. — Он вчера мне сказал, чтобы я тебе написал и извинился. Я бы так и сделал, хён, честно-честно, только не убивай, — омега практически хныкал, слабо дёргая руками в попытке освободиться из хватки альфы. — И Чонгука не убивай, пожалуйста. Я тогда очень испугался, пришёл к нему, а там тусовка, они меня напоили, я проиграл… и, в общем, поцеловался с Чонгуком. Но он не виноват, это всё я! Если он теперь предложит жениться, я откажусь, правда, Юнги, я… — Приторный, притормози, — альфа всё-таки вмешался, хотя считал себя лишним во время этой исповеди. Ему не нравилось, что Чимин его боится, но нравилось, что он так винит себя за то, что пососался с качком. Чонгук потом огребёт, но сейчас это последнее, о чём хотелось печься. Юнги склонил голову к плечу: — Ты хочешь сказать, что с ним у тебя был первый поцелуй? Чимин распахнул глаза, впервые за вечер не избегая взгляда альфы. Неужели он запомнил такую мелочь? За всю свою жизнь Пак несколько раз целовался, но по всем правилам первых поцелуев считал действительно первым именно тот, который случился на крыше в новый год. — Нет, с тобой, — Чимин смотрел на довольного Мина сверху вниз. — Вряд ли это меня остановит, но придумай стоп-слово. — Зач… — омега сначала не понял, но когда Юнги переместил свои руки ему на талию и притянул ещё ближе, он вдруг ка-а-ак понял: — Ким Сокджин! — Бл… блин, реально отвратно, — альфа поморщился, но продолжил гладить и чуть сжимать бока Приторного. — Ты когда-нибудь трахался? — Ким… — начал отступление Чимин, но Юнги зашипел: — Нет-нет, я просто спрашиваю, пока не страшно. Хосок вроде говорил, что ты, типа, девственник? — Боже, ты пришёл меня не убивать, а позорить, да? Я, ну… — в список слов, которые смущали Чимина, помимо «кинка» входили также «стоп-слово», «трахаться», «девственник», да и вообще за девятнадцать лет список так разросся, что активный словарный запас омеги сузился до трёхсот слов. Без учёта междометий, разумеется. Их в арсенале было навалом. — Эм… ну… я… да. Я даже не трогал себя… э… там. «Трогать себя», разумеется, тоже в запрещённом списке, так что Чимин вмиг покраснел. Получается, никогда такого не было, и вот опять. Юнги скользнул рукой с талии вниз и напористо погладил пах Чимина, явно в поисках точной локализации его члена. — Вот тут не трогал? Никогда? — издевался Юнги, чувствуя, как замерший Приторный и вовсе окаменел, окрашиваясь густым румянцем даже под волосами на голове. — Т-тут д-да, но там… — Чимин косится глазами в сторону, пытаясь невербально объяснить, какое «там» он имеет в виду. — А-а-а, — тянет Юнги, делая вид, что до него дошло только сейчас. — Ты про свою… хах… розовую дырочку? Юнги хрюкает, кажется, на всю больницу и улыбается своей десневой улыбкой. В любой другой раз Чимин бы удивился такому веселью со стороны вечно хмурого альфы, но сейчас он просто хотел провалиться под землю. И чтобы вместе с ним провалился его позорный рассказ. И чтобы эту землю утромбовали несколько десятков слонов. Для надёжности. Метнув взгляд в сторону ноута, крышка которого, разумеется, была вновь поднята, горе-нцшник дёрнулся, тщетно пытаясь отдалиться от своего мучителя. — Надо ж было такую херь написать, — по-доброму смеясь и удерживая Приторного, удивился Юнги. — Ну, всё-всё, я просто не мог не подъебать, сори. Пользуясь замешательством омеги, Юнги шустро расстёгивает молнию хирургички Приторного, не без умиления подмечая, как тот резво втянул живот так, что показались рёбра. Альфа наклонился ближе, шумно вдыхая аромат мандаринового пирога и облизываясь. Оставляя небольшой засос на нежной коже рядом с пупком, он удовлетворённо ощутил, как твердеющий член омеги чуть дёрнулся в его руке, всё ещё давящей на пах. Он еле сдерживался, чтобы не прикусить кожу, не содрать с Приторного одежду и не сделать его своим прямо на этом столе. Сложно поверить, но Приторный напрягся даже сильнее, чем до этого, и Юнги понял почему — распахивая графитную рубашку он и сам замер, встретившись лоб в лоб с татуировкой. Чёрные с розоватыми краями свежие буквы, объединённые в nevermind, стали очередным выкрутасом, удивившем альфу. Он поднял взгляд и заметил, что несмотря на ультрасмущение, Приторный очень серьёзен. — Теперь я достаточно крутой, чтобы встречаться с тобой?

*

Чимин сидел на кушетке в процедурном кабинете своего отделения, болтал ногами и держался за сердце, потому что оно явно намеревалось пробить грудную клетку и таким образом спастись от всестороннего стресса. Он трусливо исподлобья поглядывал на госпожу Ю, которой трижды не смог попасть бабочкой ни в локтевой сгиб, ни в кисть, и на Юнги, который, сидя на корточках, насколько позволяла одежда не по размеру, с иглой в руках возился с венами на голени старушки. Омега пристыжённо слушал, как госпожа Ю нахваливает лёгкую руку Юнги, а внутри себя молился всем несуществующим богам, чтобы альфа не обматерил «морщинистую подошву», помешавшую их… беседе. — Откуда ты знаешь, как это делать? — тихо интересуется он, когда пациентка уходит, а Мин стоит у двери и самозабвенно выстраивает трёхэтажную матную конструкцию в её честь. — Плохая компания, — расплывчато сообщил Юнги, вспоминая ширявшихся корешей из школы. — Кстати, когда твой дружок в следующий раз захочет сунуть шнобель, куда не просят, пусть окно открывает. Вонючий глинтвейн до сих пор не выветрился. Чимин не уловил, почему «плохая компания», «кстати» и Джин оказались в одном предложении, но общую мысль понял: шпионы из них так себе. — Юнги, — Пак смотрел прямо и решительно, что казалось обоим просто невозможным после всего, что произошло. — Расскажи мне всё. И Юнги рассказал, потому что для этого он и проник в больницу. Для того, чтобы смалодушничать и повесить на Приторного весь тот груз, который тянул его самого на дно. —… Я люблю играть на синтезаторе и часто думаю о смерти, — подытожил альфа, чувствуя укол совести, когда на глазах Приторного заблестели слёзы, которые тот кулачками попытался незаметно втереть обратно в глаза. Омега чувствовал себя одновременно особенным, потому что ему доверили целую жизнь, и уставшим, потому что нет ничего тяжелее этой жизни. Чуть позже, когда Юнги смог уговорить перенервничавшего медбрата скрючиться и лечь спать на милипиздрическом диванчике, альфа сидел в темноте, силясь разглядеть каждую прядь русых волос, каждую мелочь в лице Приторного. Он ведь даже не осознаёт, во что втянул его Мин, просто поделившись историей о себе. Однажды Юнги загладит вину перед ним, но это потом. Сейчас он может лишь быть безмерно благодарен этому на удивление сильному коротышке за сопереживание и желание помочь. Он тихо встал и вышел в больничный коридор, бесшумно закрывая за собой дверь. Усевшись в кресло за стойкой поста Приторного, Юнги достал из кармана сложенный вчетверо лист. Помятый и слегка пожелтевший, когда-то его держал в руках папа. Когда-то он написал ему эту… предсмертную записку. Юнги нашёл это письмо в коробке с документами по делу, как значилось в архиве, о самоубийстве, к которому его всё-таки допустили. В отличие от дела о двух омегах, к которому Юнги так и не позволили приблизиться и на пушечный выстрел. Это лишь подкрепило его уверенность в правильности своего пути, так что на следующей неделе он планировал наведаться к отставному полицейскому по фамилии Ким, чтобы из первых уст выяснить все детали. Письмо от папы тоже требовало от него действий. Там говорилось про Кор.ку, что удивило Юнги. Во-первых, потому, что он не знал об этом сайте ровным счётом ничего, кроме того, что людям там нравится словосочетание «розовая дырочка». Это не прибавляло очков платформе. А во-вторых, потому что писать о сайте с фанфиками перед смертью… странно? Папа сказал, что тайна Синего Глаза на фотографии по-настоящему счастливой семьи. Юнги ненавидел ребусы. Синий Глаз — чья-то кличка? Кто-то из дружков отца? По-настоящему счастливая семья? Юнги явно не принадлежал такой, тогда о каких людях писал папа? И почему для него это показалось самым важным, если он думал, что никогда больше не увидит сына? Единственное, что не вызывало сомнений у Юнги — глаз. Так он называл папин васильковый кулон, когда был маленьким. Но этот факт абсолютно никак не помогал решить головоломку. Юнги чувствовал, что начинает злиться. От непонимания, беспомощности… и боли. Глаза в очередной раз зацепились за первые строки: «Ю-ю, если ты это читаешь, значит, я тебя очень люблю. Всегда любил, люблю и буду любить. Имей в виду, я присматриваю за тобой, так что хорошо ешь и не давай букашкам поселиться в рисе! Мне жаль, что ты пойдёшь в универ (и не вздумай спорить! Тебе понравится на журфаке, я обещаю), влюбишься, заведёшь замечательную семью без меня. Правда жаль, но, боюсь, я не могу ничего изменить. Обещай навещать меня и всё рассказывать, Ю-ю. Не забывай, что в этом мире мы есть друг у друга.». Юнги шмыгнул носом и спрятал листок в карман. Он чувствовал, как по щекам текут горячие слёзы, но не пытался остановить их. Альфа смотрел в одну точку, вспоминая, как в последний раз видел папу, как он ругался на него из-за жучков в рисе, как им было весело вместе. Они вдвоём против всех, они были лучшими друзьями, лучшей командой. Но теперь Юнги один. Он уронил голову на сложенные на столе руки и беззвучно заплакал. Он вспоминал, как струсил пойти на похороны, как до сих пор трусит сходить к нему на могилу. Ему казалось, что внутри всё рвётся на части от горя и вины. Обещай навещать меня и всё рассказывать, Ю-ю.

***

— Напомнить, сколько денег ты мне торчишь? — альфа с солидными усами и солидным пузом терял терпение. — Не стоит, — Джин ходил взад-вперёд, напряжённо обдумывая, как ему выбираться из всей этой заварушки. — Не стоит испытывать моё терпение, вот чего действительно не стоит делать, — подвизгивая ругался директор скромного кафе, торговавшего вкусной едой в рабочее время и улётными кексами по воскресеньям после закрытия. — Вы оба мне должны. Оба! Но ты… — сарделькообразный палец качался вслед траектории движения омеги. — Ты обязан мне всем. И имей в виду, я заберу всё. До последнего гроша. Чихать я хотел на твоего старика, понял? — Разве не вы тут босс? С хрена ли вы перекладываете ответственность на Сокджина? — ввернул свои вопросы Чонсу, спокойно сидевший за столиком напротив директора. Кафе уже закрылось, и альфа безучастно следил через окно за кутавшимися в пуховики и шубы людьми на улице. Директор побагровел так, что надувшееся лицо стало отливать синим. — Да вы охренели, — взвизгнул он, и Джин с Чонсу переглянулись, удивляясь, какая пискля заключена в этом центнере паники. — Он уже добрался до тебя, парень. Как ты можешь ждать от меня решений, вместо того, чтобы самому что-то предпринять? — Вы трясётесь за свою задницу, — Чонсу смотрел директору в глаза, считывая в них только трусливую алчность, — и свои деньги. Вам плевать на меня. И мне плевать на вас, если хотите. Я пальцем не пошевелю, если Юнги прикажут перерезать вам глотку. — Так, подружки, — Джин стукнул ладонями по круглому столику и опёрся на него, переводя взгляд с одного альфы на другого. — Обсудите своих крашей после. Сейчас надо реально спланировать хоть что-то. И если здесь, кроме меня и моих крутецких мозгов, никто не может говорить по делу — то заткнитесь оба. Директор и Чонсу подчинились мгновенно. Один из них боялся, по примеру Чонсу, поймать ножичек в свой солидный пуз, а второй, уже прошедший через это, не особо-то и переживал. Он был в более выигрышной позиции, чем Джин. Свой долг директору он выплатил давным-давно и оставался в бизнесе чисто ради «хороших чаевых» за кексы. А вот омега действительно захлебнётся в долгах. Усач крепко держит его за яйца. Общие знакомые Джина и Чонсу, которые владели корытом с заклеенными окнами и которых дед омеги когда-то отмазал от срока, привели внука своего спасителя в мир наркоты. Стоит отдать им должное, они выбрали на самом деле меньшее из зол, если можно так сказать. Трусоватый директор, который носа не высунет за пределы своего района — не дай бог попадётся, влипнет в неприятности и потеряет доход; и добропорядочный Чонсу — отличная стартовая компания для Сокджина. И это правда казалось самым безобидным способом получить быстрые деньги для выплачивания зарплаты Сухён, содержания деда, оплаты съёмной квартиры и в целом для безбедной жизни сироты-студента. И это правда было самым безобидным до тех пор, пока на Чонсу не напали. Пока Юнги не заслали сюда шпионить за ними. Пока Хозяин не начал что-то замышлять против их маленького мирка. — Мы не знаем, зачем они ранили Чонсу, мы не знаем, зачем Юнги ходит сюда… — продолжил Джин, но тут же был перебит скрипучим возмущением усача: — Да это единственное, что ты должен был узнать, придурок! — Мы не знаем, зачем это всё произошло, — проигнорировал истеричную выходку омега. — Но мы можем использовать это в своих интересах. И если вы будете хорошо себя вести, я расскажу вам как. Альфы насторожились, следя за тем, как Джин рылся в телефоне, пока не открыл Кор.ку. — Самое время для фафников, — закатил глаза Чонсу, но сразу схлопотал подзатыльник. — Мой друг публикует рассказ про всех нас, и про Юнги в том числе, — объяснял Джин, глядя на взмокшего директора, потому что Чонсу с предысторией уже был знаком. — Я был у него дома, он ищет инфу по делу о пропавших почти год назад омегах. — Может, он ещё марки собирает? Нам какое дело? — с носа директора слетели несколько капель жирного пота, настолько резво он закивал на резонный вопрос Чонсу. — Не знаю, — под всеобщий разочарованный вздох признался Джин. — Но я уверен, что это неспроста. Деда уволили из-за того, что он пытался раскрыть это дело. А уволить моего деда мог либо мэр, либо Хозяин. И если Юнги интересуется, значит, это был Хозяин. — Или они ищут, чем шантажировать мэра, хренов ты детектив. — Или так. Но я надеюсь на свой варик, потому что тогда нам просто нужно будет внести смуту в их семейное гнёздышко. У меня есть друзья, которые смогут показать этот рассказ Хозяину. Нужно просто найти доказательства, что Юнги собирается слить батю, и вписать это в фанфос. Пока они там будут ругаться, найдутся те, кто воспользуется неразберихой и начнёт претендовать на Северный район. И вуаля — про нас все забудут. Джин победоносно оглядел всех, но не нашёл в лицах альф восторга и желания рукоплескать его гениальности. — Херня, — вынес вердикт усач, протирая лицо белым носовым платком. Он был уверен, что стравить Минов им не удастся никогда в жизни. — Ты всё выдумал, это не сработает. — Ага-ага, — Джин подвинул себе стул, поставил локти на стол и сложил щёки на ладони, изображая любопытство. — А что вы придумали, умники? Чонсу словил ножичек и вместе с ним походу дзен, к нему без вопросов. А вы? Надеюсь, у вас есть фотка ваших усов, потому что если сейчас северных не отвлечь, они выщипают каждую вашу усинку, засунут в дамплинги и скормят вам же. Директор подпрыгнул на стуле и инстинктивно приложил пухлую ладонь к усам, с ужасом глядя на омегу, в глазах которого играли огоньки безумия. Он тоже боялся, конечно, он боялся. И за себя, и за деда, и за Чонсу с Чимином. Но он единственный предложил хоть что-то, чтобы отсрочить миг расставания босса с усами. — Ладно, — крякнул директор, пряча платок в карман. — Ладно. Если сможешь скомпромитировать сына Хозяина, то, возможно, мы выиграем время. Действуй. Чонсу за главного. Усач с трудом поднялся на ноги и, боязливо косясь по сторонам, вышел из кафе. — Раз уж я за главного… — начал было Чонсу, ухмыляясь и откидываясь на спинку стула. — Продолжай, если хочешь, чтобы я тебя уничтожил. Давай-давай, я сегодня в особо криминальном настроении, — перебил его Джин, схватив за соломенный хвостик, собранный на затылке. Оба засмеялись, но никому из них не было весело на самом деле.

***

— Пиши, — цедит Бомгю, грубо толкая тёмноволосый затылок ниже к листку. Тэхён дрожит от холода, боли, страха, голода, жажды. Со спутанных вьющихся волос капают ледяные капли, оставляя уродливые разводы на бумаге. Омега сидит на полу в ванной, к телу липнет мокрая поношенная футболка и растянутые штаны, спадавшие с худых бёдер. Старая одежда Бомгю, которую тот швырнул Тэхёну, когда перевёз его из родительского дома к себе и запер. Из своих вещей у омеги был только пузырёк подавителей. Всё остальное Бомгю оставил в машине и не собирался поднимать в квартиру. Телефон отобрал. Тэхён сидел, склонившись над пустым листом, пытаясь сфокусироваться. Зубы стучат. Во рту гадкий солёно-горький привкус. Собственная кровь и сперма Бомгю. Это Тэхён получил за просьбу дать ему поесть. Альфа накормил его так, как посчитал нужным. — Ты не услышал? — Бомгю выходит из себя и бьёт наотмашь по лицу, Тэхён больно ударяется виском о борт ванны, когда дёргается, пытаясь спастись от пощёчины. Он вздрагивает всем телом, но не издаёт ни звука. Бом не любит, когда он говорит или стонет от боли. Вообще, Тэхён мог поклясться, что альфа чего-то боится, поэтому срывает свою злость на нём. Ослабшей рукой Тэхён принимается выводить слова. Он знает, что должен написать. Его задача — отвадить Чонгука, заставить его отказаться и от издательства, и от себя. Бомгю считал, что тыча Тэхёна носом в фотографию, на которой Чимин, обвивая Чонгука руками и ногами, целует его, должно уничтожить омегу. Раздавить и разбить на мельчайшие осколки всякую надежду. Если бы альфа за все эти годы, хотя бы попытался узнать Тэхёна, он бы знал, что тот раздавлен и разбит уже давно. И заслуги Бомгю в этом нет, омега сам с собой это сделал. Тэхён косится на ноги Бомгю. Он не испытывает к нему ненависти или злости, все эти чувства обращены к нему самому. Он заслужил такое обращение. Это только его вина. Позвонить родителям и попросить забрать его? Во-первых, Бомгю не даст телефон, а во-вторых, они не поверят бракованному сыну. Тэхён слышал однажды, как мать говорила отцу, что если бы знала о его однонотности, то непременно сделала бы аборт. Ли очаровал их гораздо больше, чем собственный сын, он пробрался в мозг и железобетонно расположил к себе. «Стерпится-слюбится, — скажут они на любые жалобы. — Ты больше никому не нужен, это единственная возможность», — напомнят они и повесят трубку. Тэхён знал, что и Бому он омерзителен, он больше не пытался убедить себя в существовании иллюзорных чувств между ними. Альфе нужен бизнес отца. А Тэхёна он согласен терпеть. И омега должен быть благодарен, должен вести себя послушно и подчиняться, потому что никто другой на него даже не посмотрит. И Тэхён согласен со своей участью, согласен пресмыкаться перед мужем, вот только поесть бы чего-нибудь… Бомгю не даст ему умереть, по крайней мере, ещё полторы недели до свадьбы точно. Но вряд ли омеге в принципе можно сделать ещё хуже. И он решается. Не потому что действительно верит Чонгуку, а потому что сам Тэхён ничтожество с завышенным самомнением и тайной надеждой на то, что судьба на самом деле припасла для него лучшую жизнь. Когда Бомгю раздражённо вырывает из его рук письмо и снаружи щёлкает замком ванной, Тэхён ничего не чувствует. Если Бом раскроет его — изобьёт, если не раскроет — всё равно изобьёт, если Чонгук присвоит Тэхёна себе — возможно, тоже будет избивать и думать лишь о деньгах Кимов. Омега был пуст внутри. Ему не было нужно выходить из этой ванной, ему не нужен был мир и свобода. Всё, чего он заслуживал — покрытые пятнами пота обноски Бомгю и серое короткое полотенце, которым он пытался накрыться, когда засыпал. Так выглядит жизнь однонотных омег. Так, и никак иначе. Единственное, чего хотелось Тэхёну — избавиться от мерзкого ощущения во рту. Он поднялся медленно, опираясь на раковину и чувствуя боль в костях и пульсацию на месте свежих синяков. Шатко удерживаясь на ногах, обеими руками держась за белый эмалевый край, он прополоскал рот, а потом сделал несколько глотков воды из-под крана. Пить Бомгю тоже не давал. Поднимая на себя взгляд, Тэхён видел бледного, осунувшегося и уставшего юношу. Маленькие родинки на кончике носа и под глазом, спавшие на лоб отросшие пряди тёмных волос, пугающе выделяющиеся на фоне серовато-белой кожи губы — всё это Тэхён презирал. Он презирал всего себя. Уродливые корочки только затянувшихся ранок, синеющая скула, запёкшаяся кровь на брови, следы пальцев на шее — вот, что на самом деле было важно. Вот то, что делало Тэхёна Тэхёном. Поймав свой собственный взгляд, он вглядывался в глаза напротив так долго, что ему стало казаться, что за стеклом не он. Парень из зазеркалья ухмылялся, разглядывая жалкого Тэхёна. Он откровенно насмехался, потому что сам не был таким. Он был свободным, сильным, уверенным и счастливым. Не в силах больше держаться на ногах, Тэхён осел на пол и подтянул к себе полотенце.

***

Чонгук вышел из качалки и вдохнул зимний воздух. Разгорячённый после изнурительной тренировки, он ощутил резь в лёгких от резкого перепада температур. Он бил грушу до остервенения, вымещая на ней всю свою ярость и ненависть к Бомгю. Альфе было противно даже думать, что раньше он считал его своим другом и закрывал глаза на все выходки. Он оправдывал и временами поддерживал Бома в его вечном разводе омег на секс. Восхищался хитрости, когда тот химичил с подавителями своего пупсика… Чонгук с размаху пнул небольшого снеговичка, стоявшего у края дороги и будто ловившего попутку. Снег разлетелся в стороны подобно их с Бомгю дружбе. Тэхён заставил Чонгука переосмыслить вещи, заставил его стать… лучше? Альфа действительно чувствовал изменения в себе, находясь рядом с Кимом. Это странное ощущение, будто они должны быть рядом всегда, не давало ему покоя. Что-то новое, не похожее ни на любовь к родителям, ни на влюблённость, что-то, что появлялось только рядом с Тэхёном. Альфа повернул голову на звук визга шин и отступил назад, давая тачке Бомгю место прямо перед ним. Чонгук не раздумывая дёрнул ручку двери, чтобы впрыгнуть в спорткар и набить морду этому уёбку, но дверца не поддалась. Вместо этого наполовину открылось окно и в нём показалась довольная пижонская рожа. — Тебе любовное послание от моего пупсика, — гадко ухмыльнулся Бом, делая акцент на последнем слове и видя, как дёрнуло Чонгука от злости. Гук резко вырвал из рук альфы лист бумаги, ровно сложенный вдвое. Действительно рукой Тэхёна было написано: Чонгук, я не нахожу слов, чтобы описать твоё поведение в нашу последнюю встречу. Не мне рассуждать на тему манер, однако, всё же скажу одно: нарциссизм и тщеславие — не те качества, которые стоит демонстрировать за семейным ужином, где ты незваный гость. Всё это, разумеется, не более чем злая инфантильная шутка, которую мне порядком наскучило терпеть. Я прошу тебя впредь вести себя, как подобает приличному альфе в общении с обручённым омегой, и прекратить саботировать все важные события в моей жизни и жизнях близких мне людей. Рассчитываю на твоё благоразумие, Тэхён Дочитав, Чонгук кинул взгляд на ядовито скалившегося ровными зубами Бомгю. Кажется, он ничего не понял. Он знал Тэхёна так много лет и не смог в своей тупой башке срастить, что омега и небрежность не пересекаются. Никогда. Тэхён никогда не позволит себе дать слабину, оступиться и разрешить другим найти в нём изъян. Тэхён никогда бы не прислал письмо, на которое попало столько капель, что некоторые буквы пришлось обводить дважды. Нужно всего-то приглядеться, чтобы стало ясно: он согласен принять помощь. А если это так, значит, он в полной заднице. Я верю тебе. — Дешёвая разводка, — изображает недоверие Чонгук и хватается за телефон, чтобы набрать Тэ. Видя это, Бомгю, растекаясь в ещё более гаденькой улыбочке, двумя пальцами поднимает айфон Тэхёна, чтобы Гук видел собственный входящий вызов. — Ой, — наигранно удивляется Бом, сбрасывая звонок и демонстрируя в окошко заставку. Ту самую фотку, где Чимин запрыгнул на Чонгука. — Сука, — Гук кинулся к машине, но получил лишь мощный фак в поднятом стекле и шелест шин по промёрзшему шоссе. Бомгю уехал довольный собой и уверенный в собственной победе. Чонгук остался стоять на месте, с улыбкой глядя вслед спорткару. У Тэ нет телефона, вероятнее всего он сам заперт у Ли дома, и, главное, он верит Чонгуку. Медлить нельзя. Сейчас Чон на шаг впереди Бомгю, нужно не упустить преимущество. Мысленно делая в голове пометку отправить Харин в отпуск, чтобы освободить квартиру от продажных глаз и ушей, он пошёл к дому. Сердце неприятно сжималось в тисках тревоги. Эти капли на листке… Это ведь не слёзы?