насоюн хочитэчо

— Ну что, — цокнул Чонсу, улыбаясь, видя за барной стойкой в кафе Хосока, — много заработал? — и, оглядывая взмыленного бету с ног до головы, добавил: — Где бы ты сегодня ни работал… И хотя посетителей было не так много, всё равно нашлись несколько любопытных глаз, косившихся на парочку. В особенности на молодого повара в чёрном фартуке поверх малинового худи с капюшоном, то и дело заправлявшего за ухо соломенные пряди, выбивавшиеся из тугого пучка на затылке. Высокие скулы, чёткая линия довольно крупного подбородка, слишком уж пухлые для такого маскулинного лица губы — все черты становились дружелюбными, благодаря мягкому взгляду, который с едва читаемой нежностью и явными смешинками был направлен на собеседника. И если Чонсу привлекал внимание в положительном смысле слова, то странноватый рыжеволосый парень, сжимавший в кулаке непозволительно длинные чёрные женские сапоги, которые болтались в воздухе, будто два дохлых питона, явно посетителей настораживал, а не восхищал. — Заработал, ебать?! Вот это, — Хосок без капли стеснения шлёпнул блестящими змеями по стойке так, что каблуки утянули бы их на пол со стороны Чонсу, если бы тот не успел брезгливо ткнуть в них пальцем, удерживая. — И ещё должен остался! Активно жестикулируя и иногда пытаясь выдрать рыжий клок волос от полнейшего отчаяния, Хосок рассказывал, как на смене в обувном магазине помогал пышноногой великанше средней бесячести лет застёгивать эти самые сапоги, несмотря на то, что они оказались на два размера меньше, чем её родной сорок третий. — Но она же у нас ранимая крошка-ножка, — язвил Хосок, тыча в дешёвую кожу откровенно уродских сапог. — Сказала, что напишет на меня жалобу, если я буду хамить и предлагать ей слоновьи боты. В итоге, молния сломалась, мне влепили штраф, так ещё и эта мадам всё-таки накатала обидку на два огромных листа. За-е-бись поработал, ставлю класс. — Угар, — хохотал Чонсу, которого размазывало с самой истории меньше, чем с выразительности Хосока. — Отожгла милфа. Поймав осуждающий взгляд беты, Чонсу пристыжённо похлопал себя по губам, но продолжил веселиться, отпустив сапоги в свободный полёт по направлению к полу. Он пару раз отмахивался от Джина, который гневно что-то верещал с кухни. Заказов было ничтожно мало, поэтому Хосок был в явном приоритете. Тем более, что альфа чувствовал себя вечным должником перед ним за то, что тот потратил все новогодние праздники на тусовку в больнице у его постели. — А кем ты на самом деле хочешь стать, когда вырастешь? — к Хосоку приблизился половник-микрофон от альфы-репортёра. — Ты думаешь, я зачем на развлекательный канал пошёл практику проходить? — По приколу, — пожал плечами Чонсу, абсолютно убеждённый в своей правоте. — И снялся в шоу я тоже по приколу? Ты вообще видел это ебейшее видео? Гони мобильник, — пока Хосок, высунув кончик языка, скролил что-то в телефоне Чонсу, тот в очередной раз ухмыльнулся тому, как в отсутствие омег, манеры покидали бету и он пропускал в речь всякие словечки. Или, может, дело и не в омегах вовсе, а в самом Чонсу? Может, Хосоку просто комфортно именно с ним, и он не пытается казаться кем-то другим? Так, нет. Кажется, за годы работы с Джином Чонсу переопылился от этого цветочка-сводника. Гордый возглас беты вернул заблудившегося в зефирных далях Чонсу в брутальный мир брутальных альф. — Во! — Где? — Как где? — Хосок недовольно фыркнул и перемотал на ту долю секунды, когда его физиономия мелькает среди массовки зала. — Во! — Я моргнул, — хмыкнул Чонсу. — Так где, говоришь? — Ой, отвали, — обиженно закатил глаза бета, откладывая телефон. — Это маленький шаг в моей большой карьере, ясно? Но вообще, если серьёзно… Помнишь, я рассказывал тебе про папу? На всех фотках, что я видел, он улыбался. Мы были, типа, — Хосок хрустел пальцами и бегал глазами по стеллажу с бутылками за спиной Чонсу, нервничая и подбирая нужные слова. Альфа, научившийся понимать настроения друга, обратился в слух, потому что эта тема была явно важна для беты. — Короче, на тех фотографиях мы были по-настоящему счастливой семьёй, вот так. И теперь я надеюсь, что смогу дарить радость людям, чтобы все улыбались так же, как мой папа. Стрём, да? Но я так чувствую, как будто это мой долг. Ой, ещё больший стрём, да? — Не стрём. Скорее, очень добрая мечта, продолжай надеяться и всё получится, — Чонсу мягко улыбнулся, кивая разволновавшемуся Хосоку, и поспешил сменить тему, зная, что бета не любит долго вспоминать прошлое. — Вот только я хз, зачем ты тратишь жизненную энергию на обувной магаз, бар, сортировку пластинок… И чем ты там ещё занимался? — Ну, потому что денег я тоже хочу, лол. А устраиваться на какую-то постоянную работу скучно. Мне нравится смотреть на людей разных профессий, как они упарываются или чиллят. Хочется постоянного разнообразия. И когда меня вынудят писать мемуары, а такое обязательно произойдёт, потому что я планирую стать великим кем-нибудь, у меня будет охрененное количество материала. — Да неужели, — Чонсу недоверчиво прищурился. — А травкой мог бы торговать? — Шутишь? — воскликнул Хосок, безумными глазами глядя на друга. — Да это моя мечта! Мне, блин, так обидно, что у меня нет знакомых, связанных со всем этим. Мне кажется, это такой прикол. Не типа прям в бизнес входить, а так, чисто чекнуть, как это всё происходит. Я б, может, даже попробовал накуриться разок. Разнообразие, еее. — Это как-то по-ольфакторски, — заявил полуживой после отвязного «еее» Чонсу и поспешил объясниться, видя резко склонённую к плечу голову, рыжие волосы которой перелетели в сторону вместе с ней. — Ну, я не верю во всю хуйню типа зависимости характера от сложности запаха, но мне кажется, что ты описал жизненную философию ольфакторов. Пробовать разное, наслаждаться новым, быть каждый день кем-то другим. Во всяком случае, так говорят. Хосок не был уверен, что Чонсу в курсе. Точнее сказать, он был уверен, что, кроме отца, его жены и Соён с Джехёном, никто, даже Чонгук, не знает его небольшой секрет. Ему всегда было любопытно узнать, каким его чувствуют другие, но он прикусывал язык каждый раз, когда собирался спросить. Ни к чему привлекать внимание. Он потратил столько времени, чтобы встать на ноги без привязки к своему запаху, что ему уже и не хотелось рассказывать об этом. А уж тем более быть втянутым в шумиху из-за нового закона об ольфакторах. Хосок никогда в жизни не претендовал на место отца, но доказать это матери Чонгука оказалось невозможным. И плевать. В целом, он даже рад, что сбежал от этой мозгоправши и её сынка. А отец… Ну, отец шлёт открытки и деньги по праздникам. Если он не считает нужным встретиться с Хосоком, то в жопу такой отец нужен! Пару раз моргнув, отгоняя семейные разборки и возвращая себе свой обычный весёлый настрой, он всё-таки решил сыграть в игру. — А тебе нравится мой запах? — всё так же, свесив голову набок и уже шаловливо кренясь всем телом, поинтересовался Хосок, отзеркаливая хитрый взгляд Чонсу. — При чём тут это, — растерялся альфа, но потом глубже вдохнул знакомый с детства аромат леса, орехов, прогулки с дедушкой, аромат родной доброты, которая убаюкивала в те мгновения. — Честно, я в ахуе. Как можно было встретить тебя, пахнущего запахом, который знаком только мне? То есть мне даже немного грустно, что это аромат не только моего детства. Не только мой… — Так, нравится? — не отступал Хосок, на слегка вытянутом лице которого расцвела плутовская улыбка. — Я не понял, это флирт? — Чонсу вскинул бровь и забрал эту улыбку себе, потому что бета тут же выпрямился и слегка стукнул по барной стойке кулаком. — Что за глупости! Я почти альфа, так что… — Ты бы не хотел попробовать с альфой? — пошёл в наступление Чонсу, подмигивая и поправляя непослушный пучок на голове. — А ты? — возмущённо взмахнул руками Хосок, будто ответ на этот оскорбительный вопрос был очевидным и не требовал озвучивания. — Ты думаешь, я не пробовал? — альфа подпёр кулаками щёки и Хосок, пусть и обалдевший, не смог не отметить, что у Чонсу с Джином очень много общих жестов, да и вообще они ведут себя практически одинаково. Этим двоим нужно меньше общаться, иначе слипнутся в одного человека, ей-богу. Так вот, Хосок обалдел, демонстрируя это открытым ртом и вываливающимися из орбит глазами. — А что? Я тоже люблю… разнообразие, — хмыкнул альфа. — Так что ты подумай. Хосок обалдел ещё больше, но лицом выразить ещё большее обалдевание он не мог физически, так что спрыгнул с высокого барного стула и схватился за торчавшие в разные стороны рыжие волосы. — Если ты можешь думать только в такой крейзи позе, то лучше не думай, — Чонсу опять рассмеялся, привлекая внимание единичных посетителей. — Я пойду работу работать, спишемся потом.

***

—Я писал тебе тыщу раз! — воскликнул Дубон, после того, как он в очередной раз заказал себе виски, а Намджун колу. — Ты написал, когда тебе мать сказала, что я получил премию от господина Чона. Вот тогда ты написал, алчный пьяница. — Ого… А с каких пор малолеток в бары пускают, — чересчур наигранно удивился Дубон, тыча пальцем куда-то в толпу за спиной Намджуна и, пользуясь тем, что тревожное учительское сердце не позволило ему остаться равнодушным, подлил младшему брату в колу добрых полстакана виски. — Да никого там нет, тебе давно пора очки покупать, — Намджун повернулся обратно к их столику и помешал трубочкой лёд в своём стакане. Он думал о Джине. — Ой, эти очкулисты, — закатил глаза Дубон и потянулся чокаться. — За тебя, мой малютка Джун~и! За то, что ты вырос таким умным громилой и можешь платить за меня в барах. Чин-чин! Небольшое помещение гудело, тонуло в сигаретном дыме и наполнялось чужими секретами. Бармены полировали стаканы, оглядываясь по сторонам, и были похожи на трущих свои лапки мух, готовящихся прилипнуть к новой жертве с толстеньким кошельком. Дубон умел выбирать самые злачные местечки города. Там он мог по-настоящему отдохнуть от семейных хлопот и незаметно споить брата. — Фуэ, — поморщился Намджун, отхлебнувший не меньше трети своего тайного коктейля. — Что стало с колой? Когда я был маленьким, она была слаще, что ли. А теперь, как мы с тобой ни возьмём — всё время какая-то мерзотная. — Ты говори-ик-ишь как дед-ик, — хлопая себя по животу в попытке остановить икоту, заявил Дубон. — Дедик тут ты. Хоть бы пить начиулся, — заплетающимся языком выдал Намджун, и под самодовольную ухмылочку брата улёгся на сложенные перед собой руки. — Дубооон, я скучаю. Может, нам съехаться? — Упаси господь! Я Кихуна с детьми к маме сбагрил на выходные не для того, чтобы съезжаться с тобой. — Какой же ты дуб, Дубон, — Намджун закатил глаза, но ему почему-то показалось, что закатилось помещение бара, а сами глаза остались на месте. Эти алкогольные испарения плохо на него влияют. Он глотнул ещё колы. — Я про Джина. Он такой красивый, и смешной, и добрый, и вкусно готови-ик-ит. Ой! — Ууу, поплыл нытик. А чё ты сопли на кулак наматываешь, у вас же всё хорошо? — Да-а-а, — хныкал Намджун, допивая последние капли из своего стакана. Дубон понял, что в этот раз переборщил. Брата размазало. — Я очень рад, так рад, ты не перставляешь. — Перставляю, — хрюкнул старший Ким. — Волосы у него мягкие, — Намджун, распластавшийся на столике, гладил себя по руке. — И кожа, особенно в… — Стоп, стоп, стоп, — запротестовал Дубон. — Я примерный семьянин, никаких кож! А вообще, поставь метку, раз он такой у тебя весь… Нет, нет, отстань, — он принялся отмахиваться от брата, который совал ему телефон с фоткой спящего Джина прямо в нос. — Я боюсь, и-ик я никогда раньше этого не делал. — Да чё там делать-то, — Дубон иногда не мог понять, почему в его огромном младшем брате, который выглядел как коллектор с идеальной причёской и пронзительно-холодным запахом, живёт какая-то гиперправильная школьница. — Я знаю одно место… Тебе нужен настрой! Настрой на балдёж и удовольствие. Считай это сеансом психотерапии перед важным делом. Завтра же поедешь к своему, а сейчас зааа мнооой! Ик! Опираясь на тёмные спинки стульев и плечи посетителей, два брата под ручку понесли свои вдрызг пьяные тела к выходу.

*

— Два кекса это несерьёзно, — Чонсу сидит на рабочей поверхности рядом с плитой и аппетитно хлюпает рамёном, который ему приготовил Джин. — Я думаю, чел чисто побаловаться взял. Это явно не постоянник. Пойду посмотрю, что там за экспериментатор, — омега подцепил маленькую коробочку с кексами и двинулся к задней двери уже закрытого для посетителей кафе. От двери в узкий коридор тянуло прохладой. Приятной морозностью, как любил Джин. Скорее сказать, слишком уж приятной морозностью, которую Джин слишком уж любил. Пахло Намджуном. Омега отодвинул небольшую заслонку и принялся щуриться в темноту рядом с мусорными баками. Глаза постепенно привыкали к тусклому свету фонаря и две фигуры стали обрастать деталями. Та, что пониже оказалась коренастым ничем не примечательным мужчиной, который задорно кряхтел и подбадривающе бил фигуру повыше в бок. Джин захлопнул защёлку и присел, на корточках подбираясь к небольшому окошку. Он осторожно выглянул, чтобы убедиться окончательно — фигура повыше это Намджун! Альфа явно нервничал, он то и дело оглядывался по сторонам, что-то торопливо спрашивал у своего спутника и слегка покачивался. Вот он попытался развернуться и уйти, но мужчина впечатал его в дерево и знатно встряхнул за ворот куртки. Намджун лишь вздохнул и начал ковырять кору. Джин поймал себя на том, что так и сидит на корточках у окна в обнимку с кексами и улыбается, глядя на своего альфу. Было приятно видеть, что есть люди, для которых релакс-вечер с щепоткой лёгкой дури — настоящая проблема. Правильность Намджуна можно было бы выставить в качестве эталона, если бы такой кому-нибудь понадобился. Иногда Джин задумывался, как альфа отнесётся ко всем его тайнам и промахам в жизни, если вдруг узнает. И ни один из этих выдуманных сценариев не заканчивался хэппи эндом. Он встряхнул головой и побежал назад к Чонсу. — Иди ты, быстро-быстро, без вопросов, давай-давай-давай, — у альфы не было и шанса увернуться от загребущей руки Джина, который втянул его в какой-то головокружительный вихрь и вытолкнул с кексами на улицу. — С людьми говорить… — проныл Чонсу уже снаружи. Он дёрнул ручку двери, но Джин заперся на щеколду и подсматривал за ним в окошко. За что получил эффектный фак. — Эй, чуваки! Джин из своей засады наблюдал за троицей и чувствовал, как у него начинают болеть щёки улыбаться — правильный учитель Ким люто волновался. На голову выше Чонсу, он неподвижно возвышался над ним, буравя ледяным взглядом, и иногда что-то басил. Удивительная особенность Намджуна в моменты паники обращаться в секьюрити-головореза. Чонсу пару раз поёжился и Джин, завидуя другу, чуть приоткрыл дверь, чтобы хотя бы попытаться почувствовать любимый холодок первого дня зимы. — Чудики, — выдохнул Чонсу, возвращаясь в кафе, пряча ладони в рукавах толстовки, чтобы согреть. — Один нажравшийся приколист, спросил, даём ли мы к кексам чай в комплекте, а второй вонючий ссыкун. Хотел слиться, хотя выглядит, как… — Морозильный шкаф? — помог Джин подобрать нужное описание. — Чимин так его называет. — Стоп, — Чонсу прозрел, подпрыгивая к омеге, который продолжал следить за парочкой через приоткрытое окно. — Он что… Намджун непрочной походкой плёлся за Дубоном, чьи ноги заплетались во французскую косу. Они отошли на детскую площадку, в нескольких метрах от того места, где заполучили кексы. — Громкую, громкую включи, — требовал Дубон, когда Намджуну позвонила мама. — Где вы? Вы уже дома? Почему не отвечаете? Мы с Кихуном уже не знаем, куда бежать вас искать, — кричала пожилая женщина так, что Чонсу с Джином могли услышать каждое слово. — Нет… То есть, да, — Намджун не знал врать или не врать, глядя на гаденькую ухмылочку Дубона, который уже откусил свой кекс. — Ма, мы празднуем! — даже не пытаясь скрыть нетрезвость затянул Дубон. — Намджун~и нашёл себе омегу! Ура-а… — МАЛЬЧИК МОЙ, НАМДЖУН~ИИИ, — звуковая волна вышибла телефон из рук Намджуна и тот, уже по привычке, начал ловить мобильник в воздухе, пока мама рыдая от радости продолжала визжать под хохот Дубона и плач Чихе на том конце провода. — Да, это Ким Намджун, мой альфа, — кивнул Джин Чонсу, который от любопытства высунул голову в окошко. — Прошу любить и не жаловаться!

***

Намджун сидел за столом знакомой кухни и с удовольствием хлюпал бульоном. Он не пил накануне, но похмелье от Дубона мучило ужасно. Джин как знал — приготовил острейший рамен. Так что альфа наслаждался, слушая скандал. Он где-то читал, что агрессия не способствует пищеварению, но разнимать омег даже не совался. — И когда ты собирался признаться? — Чимин стоял в центре кухни, возмущённо уперев руки в боки. И негодовал. — Да, в общем-то… — Джин мялся, кажется, впервые в жизни, старательно отводя взгляд от друга. — Я и не собирался… — О, ну конечно. Разумеется. Кто я такой, чтобы рассказывать мне что-то? Так, просто сожитель, — Чимин закатил глаза, изображая страдание. — Такое у тебя отношение к нашей дружбе, я понял. — Ой, ну конечно, давай жги, королева драмы, — Джин будто бы вспомнил, кто здесь макнэ, и пустился в контратаку. — Подумаешь, розовый коврик заказал! Это проблема? Что ты разорался, как сорванный подорожник? Я тоже плачу за эту квартиру, имею право радовать себя. — Я придушу рыбу-каплю, — пропыхтел Чимин. — Молчать, злобный коротышка! Я прививаю тебе вкус! А вкус — это не только чипсами обжираться до беспамятства, что б ты знал. Будь благодарен. В конце концов, я старше. — Возраст — это количество, а не качество, — ввернул Намджун с набитым ртом и шумно втянул болтавшуюся на подбородке лапшинку, когда Джин метнул в него испепеляющий взгляд. — Ещё один, посмотрите, сидит. Сидит! — вскинулся на альфу оскорблённый Сокджин, переходя на скоростное ультразвуковое возмущение. — Пришёл без спроса, принёс этому гремлину цветы, РОЗОВЫЕ, а мне? А мне что? Кастрюлю новую? Простите, учитель Ким, а вы не охренели ли? На столе действительно стоял новенький блестящий сотейник. А на полу в большой сумке покоилась гора другой посуды из того списка, который Намджун вёл, когда хозяйничал на этой кухне во время карантина. Точнее сказать, когда он крушил эту кухню во время карантина. Альфа стал хлюпать бульоном пристыжённо, стараясь скукожиться до таких размеров, чтобы Джин, который был без очков сейчас, не смог его заметить. — Я открою, — Чимин вприпрыжку бросился к двери, стараясь не упустить ни слова из этого семейного конфликта. И улыбаясь, потому что разыгрывать скандалы было их любимым развлечением с Джином. Он отодвинул шторку глазка и тут же отскочил в сторону, меняя радостное выражение лица на загробное. — Джин, пс, Джин, — Чимин шипел, на цыпочках вбегая на кухню. — Там хозяин квартиры. Нам крышка… Менее, чем через тридцать секунд, Намджун был задвинут под кровать, где оказалось настолько тесно, что он мог только вертеть головой. Но учитывая стайку вертолётов в ней, он отказался и от этой затеи. Поэтому просто лежал на спине, глядя на перекладины кровати омег у себя над головой. Он слышал голоса, но разобрать сам разговор не мог. — Да я чисто мимо проходил, решил залететь, — прокуренный голос альфы прозвучал уже в спальне. Намджун перестал дышать и мысленно пытался договориться с сердцем, чтобы то, перестало биться так громко. Одновременно с тем, пока его заталкивали в укрытие, в оба уха лились предупреждения о том, что хозяин квартиры продаст его органы, а кожу пустит на обшивку пуфика в прихожей. Намджун, конечно, в это всё не верил, но немножко всё-таки верил. — Мы регулярно убираемся, так что у нас не завелись ни тараканы, ни мыши, ни альфы, — с гордостью отчитался Джин, пятки которого рассматривал Намджун, переживавший, что именно сейчас у него впервые в жизни начнутся судороги и его из-за этого спалят. — Хех, — альфа хрипло хохотнул. — Клянусь, я подарю вам месяц без аренды, если у кого-то из вас появится альфа. — По месяцу за альфу, — Джин протянул хозяину руку, чтобы заверить договор. Крупный мужчина лет тридцати пяти оглядел квартирантов с ног до головы. Один, вечно мельтишивший болтун в розовой пижаме, и второй, похожий на школьника в пубертате любитель драных джинсов. Никаких шансов. — По рукам, тюбики! Окна закройте, а то придатки отморозите раньше времени. У вас тут аж пахнет холодом, брр.

*

Через четверть часа Намджун во второй раз был сложен под кровать. Аргументы те же — если дороги органы и кожа, нужно втиснуться немедленно и лежать беззвучно. Пока учитель Ким валялся в пыли и страхе, омеги сидели на кухне и угощали чаем родителей Чимина, которые тоже решили устроить проверку комнаты. — Чиминка у меня растёт здоровым, умным мальчиком, — вновь принялся отчитываться Джин. — Ест хорошо, одевается тепло, но иногда шалит. — Сокджин, мы бы хотели поговорить с сыном, — раздражённо бросил папа Чимина, который не скрывал своей неприязни к долговязому проходимцу. — Однажды вы полюбите и меня, эх, — Джин картинно всхлипнул, громко высморкался в, разумеется, розовый носовой платочек и встал, чтобы выйти из кухни. — Я уйду… Уйду, молодой и прекрасный, не познавший любви родителей своего лучшего друга. Уйду и унесу с собой эту боль, прямо тут, в сердце… Уйду… — Да, было бы славно, — нервно поправляя очки и натянуто улыбаясь, кивнул отец Чимина, сидевший за столом будто председатель родительского комитета. — Да, я уйду, — Джин делал вид, что не замечает раздражения четы Пак. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу, откидывая голову назад — апогей трагикомедии, которую он тут разыгрывал. — Уйду! Так и не услышав, как ваш сын расскажет о своём парне, который всегда ходит в чёрном и иногда бьёт людей на улицах… — Ах ты ж, — на этот раз возмутился младший из трёх Паков и запустил в Джина диванную подушку. Чимин осыпал его проклятьями, но омега не слушал, он хихикая пришёл в спальню и скользнул под кровать, вдыхая любимый аромат зимы. — Привет, — для Джина подкроватье оказалось вполне комфортным в плане размера, так что он без труда смог улечься на бок, подперев голову рукой. Ещё каких-то полгода назад он и представить себе не мог, что не просто перестанет убегать от препода по английскому, а, наоборот, станет ловить любую возможность зажать его где-нибудь и облапать. — Привет, — Намджун говорил низко, и Джину хотелось бы выгнать всех из квартиры и подчиняться любым приказам, отданным этим голосом. В коробке с игрушками, которая осталась в доме детства, у него припрятан флоггер и наручники. Настоящие полицейские, дед подарил. В следующий раз он обязательно привезёт это добро в город. — В честь чего вы напились вчера? — омега ликовал внутри, потому что прекрасно знал, что пьянствовали братья Ким в его честь. — Я не пил. — А что тогда? Курили что-нибудь… запрещённое? — Джин понизил голос до шёпота, приближаясь к мощному телу, облачённому в костюм ботана классического: белая рубашка, тёмно-синяя шерстяная кофта на пуговицах и брюки со стрелками в цвет. — Что? — Намджун дёрнулся в возмущённом удивлении, ударяясь лбом о перекладины. — Да я никогда! Это незаконно и вообще, знаешь, плохо. — Ммм, — промычал Джин в ухо учителю и коснулся губами шеи, оставляя влажный поцелуй, от которого Намджун покрылся мурашками. — Вы опять говорите со мной, как с микрошкольником. Но я готов стать им для вас, учитель. Если я буду делать что-то плохое, вы накажете меня? Джина возбуждала атмосфера близости, секретности, и абсолютной беззащитности Намджуна перед ним. Будто бы изучая, омега провёл подушечками пальцев по лбу, скулам, носу, губам учителя и улыбнулся, когда тот чмокнул его ладонь. Ведя холодной рукой ниже, он расстёгивал пуговицы рубашки, ныряя под ткань и пробегаясь по груди и каменному прессу. — Ты ледяной, — прохрипел Намджун, который опять усердно вспоминал дохлого хомячка и Дубона в одной картинке, потому что позволить члену встать в такой обстановке недопустимо. Нет-нет, ни в коем случае. Тут родители его студента. Он не будет заниматься сексом с другим студентом у них на глазах. Боже, даже думать об этом непедагогично. — Это только ваша вина, учитель, — Джин облизнулся и провёл языком по контуру ушной раковины Намджуна, ловя рваный выдох и вмиг усилившийся запах первого дня зимы. Джину в целом было всё равно на весь остальной мир за пределами подкроватья. Здесь был только он и его альфа. И член этого альфы. — Согрейте меня. Омега продолжил своё путешествие вниз, но когда принялся за ширинку, властная рука Намджуна остановила его. Остановила? Нет, Джин мягко направил горячую ладонь учителя под резинку своих пижамных штанов, одновременно прикусывая мочку уха ломавшегося моралиста. Сам он прижался к бедру Намджуна, чуть толкаясь в него собственным возбуждением. В таком положении рука альфы под розовой тканью пижамы скользнула на упругую ягодицу Джина, который уже еле слышно скулил, продолжая тереться об учителя. — Ты без белья, — выдал свои мысли Намджун, которые не планировал озвучивать, но, собственно сейчас всё шло не по его плану. — Я знал, что вы захотите меня потрогать… учитель Ким, — без капли смущения шептал Джин, опаляя вылизанное ухо своим горячим дыханием. Он чувствовал, что своим напором гнёт стержень правильности внутри Намджуна. А ещё он чувствовал, как скользко становится у него в штанах из-за смазки, ему хотелось ощутить в себе хотя бы палец прямо сейчас. И это было последним, что он успел сказать, прежде, чем Намджун потерял контроль над ситуацией. С низким утробным рыком, игнорируя напор перекладин кровати, давивших ему в плечо при попытке повернуться, альфа второй рукой схватил Джина за затылок и притянул к себе, утыкаясь носом в шею. Вино, пряности, рука Джина на ширинке, его член, упиравшийся в бедро, мягкая задница, которую альфа непроизвольно сжал сильнее, чем следовало — это его омега, его. И что он делает с Намджуном! Ким никогда прежде не чувствовал такого зверского желания подмять под себя и войти так глубоко, как только возможно. А здесь ему хотелось показать свою силу, выставить себя собственником, принудить к подчинению, потому что он чувствовал, что Джин добивался именно этого. Потому что он хотел сделать Джину приятно. Потому что он хотел Джина сейчас же. — Нет, Чимин, я сказал нет. Ты и так учишься непонятно где, хотя должен был поступать в мед, как мы и планировали. Я запрещаю тебе уходить из больницы, — нравоучал папа Чимина самого Чимина и заодно своего мужа, который только и делал, что поддакивал и подтверждал всё сказанное супругом. — Ты чрезмерно самовольничаешь, молодой человек. Нам с отцом это не нравится. — Нормально же на кухне сидели, что вас сюда понесло, — омега пытался выпроводить родителей из комнаты, потому что он начинал краснеть лишь от одного переплетения усилившихся запахов зимы и глинтвейна. Что там происходило под кроватью, он даже думать не хотел. Но молился здравомыслию учителя. — Мы должны посмотреть, как вы тут живёте в этой… комнате. А где вторая кровать? — Её нет, — пожал плечами Чимин, делая вид, что виновато опускает голову, на самом же деле осматривая границы кровати на предмет торчавших из-под неё ног. Всё чисто. — Какой позор, — воскликнул папа и взялся за сердце. — Съехал из родного дома, проколол ухо, спишь в одной кровати не пойми с кем! Ты меня огорчаешь, я всегда думал, ты у нас умный мальчик. — Пап, не начинай, ну, — Чимин не был готов выслушивать всё это при Джине и Намджуне. — Я уже начал и будь добр дай мне закончить, — строго заявил омега, заручившись поддерживающим кивком от главы семейства. — Нам с отцом совершенно не нравится этот твой Сокджин. Ты скатился из-за его дурного влияния. Родителей у него нет, следить за ним некому. Дед полицейский? Так вот в таких семьях и вырастают преступники… Замерший Намджун хотел вылезти сейчас же и потребовать от этих людей извинений, но вместо этого направил свою ярость в шею Джина, которую он до сих пор прижимал к себе. Он целовал её, чуть царапая кожу зубами и тут же зализывая тронутые места. Он хотел показать Джину, что он его любит и это единственное, что на самом деле важно. Джин, уже давно привыкший к неприязни со стороны родителей Чимина, даже не слушал, что они там про него говорили. Он весь обратился в ощущение. Он существовал только теми частями тела, которые соприкасались с альфой. Хотелось больше. Он всё-таки проник в ширинку и погладил твердеющий член сквозь ткань боксеров. Чувствуя, что тиски Намджуна сжались на нём ещё сильнее, он, прикусывая губу, сжал ладонь в штанах учителя. Намджун так же утробно полурыкнул и впился зубами в самый ароматный участок шеи омеги. Активно слизывая выступившие капли крови, он удерживал Джина, у которого перед глазами полетели искры, а по телу пронеслась волна возбуждения, заставившая его напрячься каждым мускулом. Он сдавленно простонал, до боли кусая губы. Это ощущалось как непрекращающийся оргазм, омега хныкал, продолжая тереться о Намджуна и подставляя ему шею, чтобы альфа продолжал лизать, целовать, присваивать. Омега не видел и не слышал ничего, кроме собственного удовольствия, пульсировавшего в висках и члене, разливавшегося по венам и утяжелявшего руки и ноги. — Гхм, кхе-кхе, гхм, — притворно закашлял Чимин, услышав возню и ужасные звуки из-под кровати. — Что это было? — родители переглянулись. — Да это… гхм… — омега продолжал кашлять, заглушая пошлые вздохи. — Кошки у соседей орут. Жуткие создания. Пойдёмте на кухню, там не слышно. А вообще, вам не пора уходить? Гхм-гхм. — Боже, ты ещё и заболеваешь! — сокрушался папа, двигаясь к двери и с отвращением разглядывая якобы тонкие стены этой коморки. — Конечно, в таком-то холоде! У вас тут из окон дует? На улице не так зимой пахнет, как у вас здесь. — Да, у нас тут просто… морозильный шкаф, — Чимин со всей силы пнул рыбу-каплю под кровать, прежде, чем уйти. Игрушка, призванная пробудить совесть только в Намджуне, поскольку в Джине совести не водилось никогда, справилась со своей задачей. И когда послышался хлопок входной двери, парочка вылезла из-под кровати. Немая сцена: Джин, невменяемо улыбавшийся и прижимавший свой носовой платок к шее, хмурящий брови Намджун, который одной рукой придерживал рыбу-каплю в районе паха, а второй пытался застегнуть пуговицы рубашки, ну, и Чимин, проводивший родителей и теперь смотревший на это всё не мигая. Звонок в дверь. — Даже не думайте лезть обратно, — отчеканил Чимин, угрожающе размахивая пальцем, и пошёл к двери. Плевать, если это вернулись родители. Пусть увидят, что он живёт с нимфоманом, а морозильный шкаф — это не метафора, а его учитель английского без тормозов. Пусть папа отчитает и их тоже! — Юнги? — Чимин думал, что ещё больше в сегодняшнем дне он удивиться не сможет. Смог. — Да, пошли. — Куда? — Надо, — Юнги смотрел только на Приторного, игнорируя маячивших в дверном проёме спальни Джина и Намджуна. Будь на их месте зелёные человечки с другой планеты, Юнги всё равно смотрел бы только на омегу. — Я не могу, — Чимин пришёл в себя и отступил назад, поворачиваясь к провинившейся парочке. — Они там… Короче, не могу. Юнги, не снимая обуви, прошёл в комнату, спёртый воздух которой состоял лишь из холода и глинтвейна. Он скользнул равнодушным взглядом по Намджуну и Джину. Впрочем, на омеге чёрные глаза задержались чуть дольше. — Мин Юнги, ты не прислал мне ни одного отчёта со своей… — начал было обладатель идеальной укладки и безукоризненной репутации. — Пахнет сексом, — сообщил Юнги, обращаясь к Чимину, который моментально побагровел. Почему-то, когда слова из запретного списка говорил именно Юнги, это ощущалось ещё более смущающим. — Да, как раз поэтому… — невнятно пробурчал Пак, опять чувствовавший себя выпавшим из реальности, как тогда, на смене в больнице. Намджун с кастрюлей и букетом, хозяин квартиры, родители, теперь Юнги… Сюр. Возможно, настоящий Чимин лежит в коме, а всё это — его больной сон, который однажды закончится. — Они тебе тройничок предлагают? — Юнги незаметно улыбнулся той самой улыбкой, которую Чимин уже видел в больничке. Не к добру. — Я… — начал было протестовать Намджун, чувствовавший себя в ответе за всех собравшихся. — Я против, — всё ещё глядя на Чимина, заявил блондин. — Уходим. Времени нет. Чимин страдальчески взвыл от стыда, смущения и вообще. В это время суток он любил страдальчески взвывать. — Мин Юнги — зло, я всегда говорил, — всё ещё находившийся будто бы под кайфом, напомнил Джин и опять переглянулся с альфой. Дольше, чем следовало. — Я хотя бы не скрываю, — с каплей неприязни в полнейшем равнодушии бросил Юнги, уже выходя из квартиры и утягивая за собой Приторного, который пару раз чуть не рухнул носом на пол, пытаясь на ходу одновременно впрыгнуть и в кеды, и в пуховик, и в лямки рюкзака. Намджун и Джин остались одни в квартире, и Чимин сделал в голове отметку сжечь постельное бельё, когда вернётся. — Нельзя было уходить, — бурчал он, семеня за альфой по лестнице. — Морозильный шкаф ему метку поставил, прикинь какой кринж. — Ты тоже хочешь? — Юнги развернулся так резко, что Приторный врезался ему в грудь, но тут же отскочил, как ошпаренный. Альфа не помнил за собой такой любви к провокациям, но ему настолько понравилось смущать этого омежку, что отказать себе в удовольствии он не мог. И даже не пытался. — Да что с тобой? — Пак искренне не понимал, в какой момент жизни Юнги, который даже не здоровался с ним в универе, стал так много разговаривать. И к тому же так пошло разговаривать. — Когда ты стал таким? — Когда влюбился в тебя, — не дрогнув ни единым мускулом на лице, альфа молниеносно показал Приторному сердечко из большого и указательного пальцев и вышел из подъезда. Окрылённый Чимин, у которого живот рвался от взбесившихся бабочек, не помнил ни как он вышел из дома, ни как подошёл к машине Мина, ни в каком городе он жил, ни кто такой этот альфа с пирсингом в брови и губе, который махал ему и звал по имени. — Чим, эй, Чим! — Чонгук подбежал к одногруппникам. Лишившись лучшего друга и оставшись в окружении малозначительных приятелей, альфе не оставалось ничего, кроме как признать Чимина единственным достойным человеком в кругу общения. Закатив глаза до небес, Юнги уселся за руль своей машины. Его начинало раздражать такое количество людей. Если бы он знал точный адрес деда Джина, не стал бы вызволять Приторного из этой кутерьмы и поехал бы один. Чимин же, который всё ещё ждал предложения руки и сердца от Чонгука после их поцелуя, смотрел на альфу с некоторым подозрением. Иногда он поглядывал и в сторону Юнги, потому что боялся, что тот мог выскочить, чтобы поколотить Чона всё за тот же злосчастный поцелуй. Конкретно за тот, о котором помнил уже только один Чимин. На обоих альф навалилось столько проблем, что места для всякой подобной ерунды в памяти не осталось. Чонгук не сомневался, что его околоспортивный протеже выслушает, поймёт, предложит помощь и убережёт от глупостей, поэтому сразу же выпалил: — Я собираюсь похитить Тэхёна.

*

Юнги и Чонгук, которого позорно загнали на заднее сидение, молча ждали Чимина. Им не было неловко в присутствии друг друга. Их раздражало, что они вынуждены мириться с обществом друг друга. Каждому нужна была помощь Чимина. И, возможно, именно зависимость двух альф от одного омеги действовала им на нервы больше всего. Особенно сильно Юнги не нравилось, что Приторный каким-то образом оказался знаком с Ли Бомгю. Ему было абсолютно плевать, что Чонгук и эта короткостриженная горилла в контрах, в это он лезть не собирался. Но хорошего Приторного хотелось оградить от общения с этим утырком. — Всё, готово, — объявил Чимин, плюхаясь на пассажирское сиденье, после того, как сфотографировал припаркованный у своего подъезда спорткар Чонгука. — Нахуя? — Юнги в горле чувствовал подступавший ком ярости, но изо всех сил старался подавить в себе роднившую его с отцом вспыльчивость. — У Чонгука очень заметная машина. Если у Бомгю есть камеры или бабушки на лавочке у подъезда, мы точно спалимся. Так что поедем на твоей. — Фоткать было нахуя? — перефразировал Юнги, глядя прямо перед собой и глубоко вдыхая аромат мандаринового пирога, успокаивая нервы. По его плану, в это время они уже должны были подъезжать к дому отставного следователя Ким. — Ну… — Чимин стушевался, прекрасно ощущая тяжёлое напряжение, стоявшее в салоне чёрного, как и все вещи Юнги, автомобиля. — Смотрите. Если Тэ исчезнет из его квартиры и не объявится дома у родителей, Чонгук будет первым, к кому заявится Бом. Так? Так. Поэтому Гуку нужно алиби. Я иногда… переписываюсь с Бомом. Он приглашает на рамён. Сегодня тоже хотел приехать и забрать меня погулять… — Сука! — одновременно скривились альфы, которые, в отличие от наивного Чимина, прекрасно понимали, что означало приглашение на рамён от этого омежника. — Я ему скину фотку машины и скажу, что сегодня не выйдет, потому что приехал Чонгук и мы тусуемся вместе с Джином дома весь день. Это не стопроцентная защита, конечно, но мне кажется, что при таком алиби он не подумает ломиться к тебе в первую очередь, — Чимин упал духом, переводя взгляд с Чонгука на Юнги, которые в упор на него таращились, и неуверенно добавил: — Но, возможно, это вообще бред… и никак не поможет… я не знаю… — Я в ахуе, — Юнги не мог оторваться от опущенной русоволосой головы. Как, как там внутри могут уживаться боязнь рисовых букашек, страх сказать слово «секс» вслух и такие охрененные идеи? Альфа в который раз был поражён тому, каким может быть Приторный. — Я тоже, — подхватил Чонгук, но смог подобрать правильную интонацию восхищения, которая оживила Чимина. — Я вообще бы никогда в жизни не подумал о таком. Мощно! Но времени мало, нужно ехать сейчас. Бом через полчаса встречается с отцом Тэхёна, я не знаю, сколько это займёт. Юнги не торопясь стянул с себя толстовку, чтобы отдать её Приторному на временное хранение, но прежде, чем это произошло, из кармана выпал ярко-жёлтый телефон. Мобильник отлетел под ноги Чонгуку, который не задумываясь подобрал его и увидел в чехле фото. — Почему у вас телефон Хосока? — вопрос повис в воздухе. Чонгук пожалел, что спросил. А Юнги с Чимином незаметно переглянулись. — Откуда ты знаешь, что это его? Говори честно, иначе я не стану участвовать в этом дерьме, — Юнги не доверял никому, кроме Чимина, поэтому церемониться с Чонгуком не собирался. Чон молчал. — Ну? — Фотография. Это он с нашим отцом и его покойным папой, — взвесив все «за» и «против», Чонгук решил рассказать о родственной связи, которую они с Хосоком старались забыть. От этих двоих сейчас зависит судьба Тэхёна, а это куда важнее каких-то детских обид, так что пусть они видят его искренность. — Так откуда у вас? — Юнги проходит практику в криминальной газете, его пустили в участок Северного. Туда принесли этот телефон через несколько дней после нападения, вот ведь чудо, — врал Чимин, который быстрее смог переварить услышанное. — И Юнги пообещал вернуть Хосоку. Под расписку. — Удивительно, — подтвердил Чонгук, которого не впечатлила история. Все его мысли сейчас были сконцентрированы вокруг двух целей — спасти Тэ и выяснить, кто владеет Кор.кой, чтобы предложить им сотрудничество с издательством. Обе эти цели в конечном счёте сливались в единое желание уничтожить Бомгю. Поэтому думать про Хосока, его телефон и прочую муть Чонгук был не в состоянии. Теряя терпение, он начал поторапливать Юнги. — Слышь, мне глубоко насрать и на тебя, и на того бедолагу. Я это делаю, только потому, что это с какого-то хера важно для моего… — Юнги осёкся. — Только потому, что это важно для Приторного. — Чим, я не понял, — Чонгук быстро и мелко стал хлопать омегу по плечу, — вы что, встречаетесь? — Я сам только что узнал… Юнги потёр рот, явно скрывая улыбку, а Чимин всю дорогу прикладывал похолодевшие ладони к щекам, чтобы хоть немного сбить румянец.

***

Тэхён очень устал. От постоянного страха быть избитым или лишённым еды, от нестихающего морального напряжения, от отсутствия хоть каких-то своих вещей в этой квартире. Но больше он устал от самого себя. Он пытался не быть ничтожным и жалким для Бомгю, честно старался угождать его прихотям и быть терпимым почти что мужем. Но всё же не мог не глотать слёзы и не давить в себе всхлипы, вспоминая Чонгука и его разговоры о беззаботной жизни. Такие жестокие разговоры для однонотного омеги. Конечно, будучи альфой с запахом события, он наверняка даже не задумывался, насколько больно может быть Тэхёну всё это слышать и осознавать, что он никогда не сможет прикоснуться к счастью. — Пупсик, долго ещё? — Тэхён вздрогнул и непроизвольно сжался, когда над ухом раздался довольный голос Бомгю. Альфа был в хорошем расположении духа после недавнего телефонного разговора с Каем. Тот сказал, что Хозяин в отъезде, так что Бом получил отсрочку по издательству ещё на неделю. Это спасло его задницу, и теперь он готов был расцеловать весь мир. Кроме Тэхёна. Как бы Бомгю ни был опьянён радостью, ему хватало трезвости помнить, что целовать в губы этого ущерба мерзко. Но что-нибудь сделать с ним хотелось, так что он пару раз хлёстко шлёпнул омегу по бедрам, не испытывая прежней неприязни, когда услышал сдавленный болезненный стон. Бомгю стало нравиться слышать боль Тэхёна. Этот до омерзения гордый отброс наконец начал понимать своё место. И альфа хотел собственными ушами слышать мелодию его страдания. — Почти готово, — тело ныло и снаружи, и внутри, но Тэхён всё же постарался придать голосу твёрдость. Он стоял в обносках Бомгю у плиты, занимаясь ужином. В родительском доме, где кухней занимались повара, омеге не приходилось уделять много времени готовке, так что вчера вечером Бомгю пересчитал ему рёбра за пресную курицу. Двенадцать пар. Тэхён был бы рад, если бы Природа создала человека с меньшим количеством рёбер. Альфа, окружённый обманчивым, уютно-домашним ароматом Чхусока, сел за стол, открывая телефон и ухмыляясь. — Твоя записка подействовала. Чон Чонгук решил подкатить яйца к птенчику. Домой к нему приехал. Это уже серьёзнее, чем на тусовке засосаться, а? Бомгю с садистским удовольствием подметил, как Тэхён на секунду остановился нарезать лук, но ничего не сказал. А что он мог сказать? Такие, как он, не имеют права вякать, пока им не разрешат. Омега это знал, поэтому и молчал. Бомгю бесило и то, что Тэхён ведёт себя послушно. Он не чувствовал, что сломал его, ему чудилось притворство за маской послушания. Кулаки чесались наказать его за смиренность, сговорчивость, за его полное подчинение. Немного огорчало, что Чимин никак не желал даваться в руки. Бомгю хотел, чтобы сын Хозяина почувствовал конкуренцию и осознал, что ему недолго осталось носить корону принца Северного. Как только издательство, наконец, окажется в правильных руках, Бомгю начнёт диверсию. Ничто так сильно не возвысит его в глазах Хозяина, как разоблачение его сына, его правой руки. Давно покрывшейся гнойниками и роющей под него правой руки. Напевая себе под нос незатейливую мелодию, Бомгю ощущал, что весь мир постепенно покоряется ему. Он чувствовал себя на вершине. Там, где он и должен находиться всегда. Скроля контакты, он наткнулся на телефон симпатичной омежки, которая никак не могла дождаться, когда он её выебет. Отличный день, чтобы осчастливить крошку. — Слишком долго, я ухожу, — Бомгю прихватил пиджак, рассчитывая в уме, успеет ли управиться с омежкой до встречи с отцом Тэхёна. — Поешь сам, но немного. Не хочу, чтобы ты ещё и разжирел. Хлопок двери, три ноты электронного замка — гимн заточения Тэхёна. Он положил нож на доску и устало опустился на пол. Не имея сил, чтобы дойти хотя бы до диванчика в коридоре, на котором ему разрешено было спать, он сполз на спину. Он не чувствовал злости, обиды, горечи — ничего такого. Он ощущал лишь горячую слезу, резавшую висок и нырявшую в спутанные волосы. Он ощущал лишь разраставшееся чёрной дырой презрение к себе. Презрение, в котором безвозвратно пропадали все прочие чувства.