насоюн хочитэчо

В аэропорту, как и полагается, народ сновал туда-сюда, мельтишил и гудел осиным роем. Чимин переминался с ноги на ногу и нетерпеливо оглядывался по сторонам. Он переживал, что сейчас из-за любого угла появится Бомгю, скрутит Тэхёна, и плакал тогда весь их план. Но он также до ужаса боялся и благополучно отпускать Тэхёна в столицу, потому что это ознаменовало бы начало их плана. А ещё он смущался из-за необходимости находиться третьим лишним рядом с влюблённой парочкой, что точно не входило в их план ни на одном из этапов. Но, в конце концов, миссия Тэхёна была слишком ответственной, чтобы поручать финальные объяснения Чонгуку, который, к слову, не спускал с лица туповатую улыбочку и довольным крольчонком пялился на Кима. Конечно, больше всего Чимин нервничал из-за вчерашнего происшествия. Юнги правда выглядел опасно. В носу до сих пор стоял горький запах виски, не перекрываемый ни кофейными, ни сливочными нотами. А когда Чимин зажмуривался, чтобы спастись от собственной беспощадной памяти, — видел перед собой бледное лицо альфы, с глазами, похожими на беззвёздное небо, такими же тёмными, холодными и недоступными. Чимина передёргивало неприятным воспоминанием, но хуже всего ощущался липкий страх, который восставал из прошлого вместе с событиями новогодней ночи. Только в тот день омега видел Юнги таким, и никогда не думал, что однажды и сам окажется на месте Кая — поверженный яростной аурой и закрывающийся от потенциальных ударов. Чимин сильнее стиснул в кармане кумамона, которого он снял со связки ключей от квартиры Юнги и носил с собой. Просто так, на память. — Ладно, ребят, пора, — пискнул он, глядя, как Чонгук натурально плавится, пока Тэхён просто поправляет ему воротник поло, смявшийся под зимней курткой. Чимин мог поклясться, что в голове у альфы играл свадебный марш, разрывались розовые салюты, а стая пухлых купидонов рвала его мозг на миллион нефункционирующих кусочков. Так что разговаривать он предпочёл с Тэхёном, хотя всё так же не чувствовал себя с ним на равных, поэтому иногда позорно заикался: — Тэ… Хён, — торопливо добавил он, встретившись взглядом с омегой напротив. Тот ничего не сказал и никаким жестом не показал своего недовольства, но Чимин понял, что от него и мокрого места не останется, если он позволит себе фамильярничать. — Тэхён, да… гхм… Когда мы будем готовы, Хосок соединит тебя с Гуком. — А если сегодня не получится? — Разве у тебя что-то может не получиться? — с неуместным восхищением поинтересовался Чимин, тайно, а иногда и явно, завидовавший идеальности одногруппника. Ему потребовалось не больше секунды, чтобы прикусить язык и ощутить себя полным болваном. Почему разговор с Тэхёном всегда даётся ему настолько тяжело, что даже ладони потеют? — Ладно, ты прав. Точнее, я могу понять, что в первый же день будет сложно влезть в прямой эфир, но мы все надеемся… Просто это поможет быстрее со всем покончить, но запись Хосок сохранит, так что мы застрахованы от неудачи. Тэхён лишь пожал плечами, а у пускавшего слюни Чонгука, кажется, навернулись слёзы, когда неразборчивый женский голос объявил о начале посадки на рейс в столицу. Он не мог поверить, что вот-вот лишится этого сладкого морковного аромата, слегка приглушённого подавителями. Лишится этого сладкого морковного омеги, который мог бы продолжать проводить течку у Гука в квартире. У Гука в объятиях. — Я подожду у выхода, — Чимин избрал путь тактичности и решил дать возможность вигукам попрощаться наедине. — И, Тэхён, у тебя очень приятный запах. В карих глазах блеснуло недоверие, но потом взгляд Тэхёна смягчился, и он едва заметно кивнул. Ещё вчера, дома у учителя Кима, Чимин обратил внимание на появившийся однонотный аромат, который без лести был приятнее многих сложных запахов. Но ещё он обратил внимание и на то, как Тэхён напрягался каждый раз, когда к нему близко подходили или кто-то вскользь упоминал нотность. Он явно стыдился своей особенности. В его случае, отказаться от подавителей — серьёзный шаг, и как бы сильно Чимин ни робел перед статным омегой, он искренне хотел поддержать его. Благодарный кивок совсем смутил Пака, так что тот случайно потерял власть над языком и не сразу понял, что всю звучавшую околесицу лепечет он сам: — И не только запах, Тэхён, ты вообще, знаешь, ты очень красивый. И умный. И я тебя немного боюсь, но ты такой красивый… «Идиот, идиот, идиот», — пульсировало в голове Чимина, когда он зажал себе обеими руками рот и весь красный улизнул ближе к выходу из терминала. Лишь отойдя на такое расстояние, что Чонгук с Тэхёном стали похожи на два кокона с чёрными маковками, он развернулся, чтобы проводить Кима взглядом. Высокий, с фарфоровой кожей и копной вьющихся волос цвета непроглядной ночи, с идеальной осанкой, идеальной фигурой, идеальными чертами лица — такой, каким Чимину с его шкетоподобным образом не стать никогда. Пак лишь завистливо вздохнул и оглядел свой фиолетовый пуховичок и голые коленки, торчавшие из дырявых джинсов. — Ты вернёшься совсем скоро, — успокаивал сам себя Чонгук, не желая отпускать сумку Тэхёна. — Даже заметить не успеешь, что мы были не вместе. — Успею, — Тэ улыбался мягко, открыто, как не улыбался больше никому другому. — Перестань. — Перестать что? — Так смотреть на меня. — Но что же тогда мне делать? Чонгук молча указал указательным пальцем на свои губы и не без какого-то злорадства заметил промелькнувшую панику на бледном лице — поцеловаться на виду у всего аэропорта непозволительно. Это ребячество, это бескультурье, это распущенность. Бомгю никогда не разрешал ему раскрывать ни взглядом, ни словом, ни тем более действием, их отношения вне спальни. Он его стеснялся, ненавидел и презирал. И Тэхён понимал почему, он оправдывал его и соглашался на все условия. И привык к ним, как к чему-то естественному. А Чонгук просит поцеловать его при таком количестве людей, когда любой может заметить, что альфа с запахом события спутался с однонотным, когда любой может узнать в них Чон Чонгука и Ким Тэхёна, когда любой, абсолютно любой человек, может стать свидетелем признания Тэхёна. Да, именно признания. Поцеловать Чонгука при всех — значило окончательно и бесповоротно поставить точку в истории с Бомгю. Конечно, Тэхён целует его. Целует осторожно, как будто просит разрешения. Невинно, едва касаясь то верхней губы, то пирсинга в нижней. Он продолжает нежно и чувственно, положив холодные ладони Чонгуку на щёки и слегка поглаживая пылавшую кожу большими пальцами. Альфа опять теряется в своих чувствах, захлёбывается смущением и сладостью — стоит, нелепо опустив руки и выронив сумку Тэхёна прямо им под ноги. Его опять целует сам Ким Тэхён! К такому невозможно привыкнуть.

***

За ночь выпало слишком много снега. Дворник, опиравшийся на древко лопаты, тоскливо оглядел парковку — сферу своей ответственности на сегодня. Пушистое белое покрывало мирно переливалась под лучами солнца, будто бы дразня работягу, который уставал лишь от одной мысли, что ему предстоит сгребать всё это великолепие. Поскольку от своих мыслей он уже знатно утомился, сейчас у него неспешно тёк законный предрабочий отдых. Он ещё раз вяло оглядел двор и остановил взгляд на чёрном спорткаре. Такие тачки были редкостью в этом районе, так что он принялся с любопытством скользить взглядом по матовым изгибам капота, дверей и даже заглянул в открытое окно, из которого слышались голоса: — Не знаю, морозильный шкаф, кажется, нам не поверил насчёт Джина. Хотя я уверен, что у него возникали вопросы, откуда у Джина деньги на сиделку деду, в целом на его содержание, а ещё квартира наша… И шмотки… На зарплату простого повара так жить не получится. Думаешь, он его простит? Я точно прощу, я уже решил. Но собираюсь для приличия пообижаться, потому что, с какой стати я ему всё выкладываю, а у него от меня секретики? — всё это бухтел миловидный омега, пытавшийся освободиться от ремня безопасности, до защёлки которого никак не мог добраться из-за несчётного множества складок фиолетового пуховика. — Блин, в таких навороченных тачках должны быть автоматические ремни. На кнопочку нажал — и готово. Дворник поудобнее расположил руки на лопате, причмокнул губами, перекидывая сигарету из одного угла рта в другой, и присмотрелся получше — парень пыхтел и тараторил почему-то с таким волнением, что сладкий аромат мандаринового пирога разносился на несколько метров вокруг тачки. Он выглядел, как человек, который на что-то решился, но теперь не мог спокойно вздохнуть, сдавливаемый цепкими руками страха. — Фух, господь, — выдохнул, наконец освободившийся омега, и зачесал спавшую на лоб русую чёлку. — Гук, ты что? Ты не понимаешь, что он, в отличие от нас, находится в самом, слышишь, самом безопасном положении? Качок, серёжки в брови и губе которого блестели так же ярко, как и снег вокруг, с закрытыми глазами сидел за рулём с жёлтой прострочкой, в драматичном жесте уложив большой и указательный палец на переносицу. Страдал. — Очнись, ты, плакса, — омега пихнул его в плечо, но не смог нарушить целостность печального татуированного изваяния. — Я ещё раз тебе говорю: его родители считают, что у них с Бомгю всё окей, что будет свадьба. Это раз. Они договорились с главным телеканалом страны, его там встретят сегодня же на всём готовеньком и ножки целовать будут. Это два. Ему просто надо объяснить нужному человеку ситуацию и пустить видео в прямой эфир — всё. А мы… а нам… — русоволосый тревожник гулко сглотнул, пытаясь отделаться от липкой хватки ужаса, сдавившей горло. — Всего лишь нужно будет снять это видео. Ему проще в миллион раз, Гук. Это три. — Ножки ему будут целовать? — на омегу устремились влажные оленьи глазища, полные ревности и печали. Дворник крякнул, наблюдая за странным разговором и совершенно позабыв о своих профессиональных обязанностях. — Идиот, боже, ну какой придурок, — захныкал омега, закрывая лицо руками. — Всё, я пошёл, а то Хосок, наверное, заждался. Джин всё ещё у учителя Кима… — А я уже не с Тэхёном, — альфа, а точнее сгусток драмы, упёрся тёмным хвостиком в подголовник и состроил удручённую моську. Проницательный дворник чувствовал, что качок честно хотел бы поволноваться из-за всего, что сегодня будет происходить, но не мог. Физически не мог найти хотя бы малюсенькое местечко для мыслей не о том омеге. Казалось, он не видел его всего час, но уже изнемогал от тоски. Альфа снова и снова смотрел в телефон — вероятно, там было фото того, о ком он грустил. Он вновь глянул на фотографию, и из самой груди вырвался и долетел до чужих подмёрзших ушей протяжный горестный вздох. «Такая она, истинность?» — задумался дворник, почему-то убеждённый, что качок и тот парень с фото посланы друг другу судьбой. — Умолкни, — омега на пассажирском вскипел и стал похож на вылупившегося птенчика. Он явно сомневался, что обезмозгленный альфа сможет исполнить свою часть плана. Обезмозгленный, именно так. Беззаботному дворнику очень уж хотелось бы знать, что такого замышляют эти двое. — Я ушёл. Хоть иногда смотри на дорогу, когда поедешь, — это омежка вежливо призывал качка оторваться от фотографии в телефоне. — Если ты расшибёшься всмятку — на глаза мне можешь больше не показываться. Чимин нарочито громко хлопнул дверцей машины, что обычно выводило Чонгука из любого транса, но в этот раз не сработало, так что он ещё и снежком в окошко швырнул, не стесняясь прикованного к ним взгляда местного дворника. Как же бесит. Кто вообще мог подумать в самом начале, в их первой главе универской жизни, что Чонгук настолько вкрашится в неприступного Ким Тэхёна? Они ведь грызлись как кошка с собакой, когда учитель Ким заставил Гука пересесть к Тэхёну за первую парту.

*

Ли_Бомгю Птенчик, ты всё ещё должен мне рамён. Встретимся сегодня?

Чим-Чим

Во сколько? Я как раз ещё не обедал

Ли_Бомгю Неужели твой хмурый Юнги ни разу не кормил тебя рамёном?

Чим-Чим

Не понял?.. В любом случае мы поругались вчера, так что…

Ли_Бомгю Заеду за тобой часика через три, скинь адрес, сладкий. Дрожащими пальцами Чимин пишет название улицы и номер дома, а после телефон сам по себе выскальзывает из потных ладоней в карман. Ему придётся вспомнить все приёмчики, которым учил его Чонгук, если Бомгю на самом деле зовёт его не на рамён, а на рамён. — Как всё удачно сложилось, — бормочет и открывает незапертую дверь в квартиру. Он отдал ключи Хосоку, чтобы тот ждал его сразу тут, пока они с Чонгуком провожали Тэхёна на самолёт. Переступив порог, Чимин сразу получил мощный удар в нос сплетением двух ароматов — сладкие рисовые пирожки, которые готовила его бабушка, будто бы плавали в вишнёвом ликёре. Точнее, это скорее вишнёвый ликёр вторгался в пирожки. А ещё точнее: Чимин скривился, прекрасно представляя, что он увидит в их с Джином спальне. — Вы серьёзно? Хосок, чёрт бы тебя побрал, ты охренел? — у Чимина сорвался голос от клокочущего гнева внутри. Как можно было связаться с кучкой озабоченных? Сначала Чонгук с Тэхёном, теперь Хосок с Чонсу, а про Джина с морозильным шкафом Чимин даже думать не хотел. Как можно быть такими спокойными перед лицом реальной опасности? Для них шансы на успех без последствий стремятся к минус бесконечности, а все вокруг только и знают, что трахаются! Но если вся их затея должна будет работать лишь на топливе из страха Чимина, то это будет самая мощная затея из всех, потому что у Пака уже скрутило живот от волнения, хотя до официального старта оставалось ещё аж три часа. — О, Чимин! — Хосок радостно заулыбался, вскочил с кровати, и, не стесняясь собственной наготы, оказался переполнен намерением совершить приветственное объятие. — Прикройся, боже, — Чимин метнул бету полотенце, а в Чонсу испепеляющий взгляд. Пусть альфу и нельзя было обвинить в неуместном стриптизе — он лежал под одеялом, но, сука, лежал на стороне Чимина, беспечно закинув руки за голову. С таким же комфортом он мог бы отдыхать на пляже под раскидистой пальмой. Но он был застукан в чужой квартире после секса с человеком, который к этой квартире тоже никакого отношения не имел. И оба они были так отвратительно довольны, что Чимину пришлось схватиться за волосы, чтобы хоть как-то удержать себя от взлёта в стратосферу — а его горящая жопа действительно могла бы его туда отправить. — Ты, — цедит сквозь зубы Чимин, со всего размаху швыряя в Чонсу розовую рыбу-каплю, желая стереть с его лица эту самодовольную ухмылочку, — живо одеваешься и валишь отсюда. А ты, — омега медленно переводит взгляд на Хосока и искренне жалеет, что не умеет пускать лазеры из глаз — разрубить бету на кусочки было бы приятнее всего. — А ты тем более одеваешься и не произносишь ни слова. Ни слова, я сказал. — Чимин, ты бываешь таким… — Чонсу хотел было отвесить пошленький комплимент, но был прерван. — Ты тоже заглохни. Я просто не понимаю, просто не понимаю, почему именно я должен это всё терпеть. Как вы мне все надоели… — А, нет, — хохотнул Чонсу в ответ на ворчание взмокшего от гнева омеги, — Чимин, ты бываешь только обычным Чимином. Классическим. Я бы сказал канонным. — А я бы сказал, что на твоём месте уже натянул бы штаны и съебался, — вообще, Чимин никогда не матерится, но такое количество идиотов выдержать в матном воздержании невозможно. Хосок с Чонсу поняли, что довели своей маленькой шалостью Чимина до истерики, так что буквально через семь минут входная дверь захлопнулась перед носом альфы, прерывая новый поток ворчания хозяина квартиры: — Ещё и на нашем белье. На, мать его, пудровом белье Джина. Фу-у-у. А развонялись, блин, как! Я больше никогда не смогу есть рисовые пирожки… Чонсу нахмурился, разглядывая наружную обивку двери. Что за пирожки? Хосок пах всё тем же запахом, который влюбил в себя альфу ещё в больнице. Он тогда много спал и мало что помнил, но тёплый аромат детского счастья отложился печатью на самом сердце. Сбор орехов в лесу с дедушкой. Не удивительно ли, что Хосок умудрился пахнуть таким личным, родным, знакомым только самому Чонсу, запахом? Запахом доброты. Так при чём тут рисовые пирожки?

*

— Мы позже обсудим, что ты почти альфа, поэтому только на омежек заглядываешься, — передразнил извечные уверения Хосока Чимин и сунул ему под нос переписку с Бомгю. — Но я вас поздравляю. А сейчас зацени, что мне Бом написал. Прикинь, как удачно совпало? — Во-первых, это был мой первый раз… с альфой. И обсуждать я это не собираюсь. А вот повторить — очень даже, — Хосок с маниакальным безумством заиграл бровями, иногда скрывающимися в своём танце под рыжей чёлкой. — А во-вторых, Бомгю будто мысли наши прочитал! Очень славно. Кстати, Намджун написал, что Джин уехал по каким-то срочным делам до вечера, но забрал вторые ключи от квартиры, так что вернуться планирует обратно к учителю. Я тогда у вас тут останусь со всеми компами и проводчками, как и планировали. — Всё слишком гладко идёт, — Чимин с подозрением перечитал обе переписки. Им не пришлось выдумывать повод для встречи с Бомгю, им не пришлось отвлекать вездесущего Джина. Частью плана, который был детально обсуждён вчера у Намджуна, разумеется, до прихода Сокджина, было отвлечь всемирного красавчика от затеи заговорщиков. Иначе он мог всё испортить. Он мог спалить их перед Бомгю и остальными. — Надеюсь, это просто знак от вселенной, что всё пройдёт как по маслу. — Соён, кажется, всегда говорила, что ни на что нельзя надеяться, иначе не сбудется? Хосок лишь быстро похлопал себя по губам, вспоминая бабулю. Риски слишком высоки, чтобы совершать ошибку даже в народных приметах. — Ты думаешь, Намджун простит Джина? Они оба на время замолчали. Сложный вопрос, очень сложный. — Мы же простим, — полувопросительной интонацией ответил Хосок. Он хрустнул пальцами и поправил края зелёной футболки с каким-то психоделическим принтом. — Мы про него всё знаем. И знаем давно, — Чимин сел на кровать рядом и принялся в задумчивости гладить рыбу-каплю. — У нас было время обдумать и принять его косяки. Я пытался поговорить с Гуком об этом, но он в коматозе из-за Тэхёна. Морозильный шкаф нам, кажется, не поверил, так что ему придётся решать в моменте. И я не уверен, что он в этом моменте сможет понять все его мотивы… Юнги, например, ненавидит Джина. — Юнги мы в расчёт не берём, — твёрдо завял Хосок и продолжил, не моргая, сверлить взглядом розовую плюшевую игрушку совершенно отвратительной формы. — Да, ты прав, — печальный вздох и печальный взгляд, направленный в сторону аккуратно сложенной чёрной толстовки с белым черепом на спине, стали последними каплями уныния. Не сговариваясь, оба парня свернули с неприятной темы и отдали себя во власть лёгких историй, забавных шуточек и сборов перед встречей с Бомгю.

*

Три часа пролетели незаметно. Хосок без умолку болтал про Чонсу, про маленькое кафе в Южном, про порядки и традиции того места, про судьбу Джина, про то, как Чонсу учил его всему, что знал сам, — словом, ни разу не сделав паузу для вдоха, он выдавал Чонсу с потрохами. Чимин любил Хосока, любил Чонсу, любил их парочку. И особенно сильно он любил бету за то, что тот выболтал всю подноготную Сокджина. Не сейчас, это случилось почти сразу после Нового года. До того, как Чимин узнал всё от начала и до конца, он не верил, что сможет простить лучшего друга и вновь ему доверять. По факту, Джин предал его. Жёстко так предал — без сожалений отдал в руки сына главного бандита города, а потом придумал всю эту историю с компромитирующим рассказом. Просто чтобы прикрыть свою задницу. Он ведь мог всё рассказать Чимину, они вместе придумали бы, как выпутаться… Но он выбрал путь обмана. Больно. Но Чонсу убедил Хосока, что Джин связан по рукам и ногам долгами, что он впутался во всю эту грязь, не совсем понимая, на что идёт, что он переживает не меньше, чем сам Чимин. И, главное, Джин просто побоялся рассказать правду, потому что потом не смог бы смотреть в глаза ни Чимину, ни Хосоку. Он верил, что сможет со всем справиться, и что никто не пострадает, поэтому предпочёл промолчать. Узнав и обдумав всё это, Чимин не нашёл в себе сил злиться дальше. Да, всемирный красавчик облажался. Да, он исключён из сегодняшнего плана только потому, что может облажаться снова. Но кто не лажает? Чуть не захлебнувшийся в своём потоке мыслей, Чимин вынырнул ровно в тот момент, когда Хосок детально описывал любимую форму макарон Чонсу. Настолько интимных подробностей Пак знать не хотел, так что поспешил прервать страстный рассказ: — Когда вообще ты успел всё это разузнать? — Чимин крутился перед зеркалом, стараясь замаскировать свой страх чёрной шёлковой рубашкой с лентой вокруг шеи, затянуть его в узких тёмных джинсах, спрятать в высокой укладке. Он помнил, какой фурор произвёл этот его аутфит на общегрупповой встрече в баре в начале года. Бомгю должен клюнуть. Он вытер взмокшие ладони о штаны и печально глянул на толстовку Юнги. Её он не наденет. — Ну… мы типа встречаемся, проводим время вместе и всё такое, — Хосок валялся на кровати, блаженно болтая ногой и рисуя в памяти образ Чонсу. — Он однажды спросил у меня, смог ли бы я торговать травкой? Я сказал, что это моя мечта. Мне нужно узнать, как там всё устроено, чтобы мои мемуары были правдивы. А меня точно заставят писать мемуары, потому что я обязательно стану великим кем-нибудь, так что нужно успеть попробовать всё. Кажется, после того разговора мы и начали мутить. — Ты болтаешь за семерых, Хо, когда он успел рассказать тебе так много? Чимин пожалел о своём вопросе. Ой, как пожалел. Потому что Хосок тут же уселся и будто бы стал ещё более рыжим от приятных воспоминаний. Он тряхнул своей неряшливой гривой и в притворном смущении постучал указательными пальцами друг в друга: — Очень часто мой рот бывает занят его чл… — Не хочу знать! Чимин заткнул уши и почти увидел внутренности своего черепа — настолько сильно у него закатились глаза. За что ему послали все эти испытания, омега не мог даже предположить. Но искренне надеялся, что его причислят к лику святых, если он сможет с достоинством всё стерпеть. Тем не менее, понемногу шутливое настроение начинало покидать друзей. Бомгю уже ждал Чимина в своей тачке во дворе. А Чимин ждал, когда у него появятся силы, чтобы заставить себя выйти к нему. Во вселенной Пака, как всем было известно, плохие вещи происходят с другими людьми. Ни он сам, ни его близкие не могут пострадать. Это успокаивало. Но Чонсу провалялся все праздники в реанимации, после того, как его ударили ножом. Но на самого Чимина напала шайка Кая и неизвестно, где и сколько бы он провалялся, если бы не Юнги. Но Тэхёна взаправду избивали и держали почти в заложниках. Но Джин с Чонсу барыжат наркотой. И вот всё это далеко не успокаивало. Скорее, заставляло вернуться в реальность. А реальность такова, что выйдя за дверь, Чимин уже не сможет дать заднюю. Слишком многое от него зависит, слишком многие люди нуждаются в нём сегодня. Так что это — патологическое желание быть для всех хорошим мальчиком? Или нечто более глубокое, какое-то серьёзное чувство, которое толкает Чимина прямо в клыкастую пасть страха? Он шумно выдохнул носом и приложил ладонь к своей татуировке. «Неважно» выведено на рёбрах. Но сегодня Чимин был важен, важен как никогда. — Проводить тебя? — Хосок, до этого молча наблюдавший за внутренней борьбой Чимина, больше не мог сдерживаться. Он мягко положил руку другу на плечо и глянул из-под потускневшей от волнения грязно-рыжей чёлки. — Нет, он что-нибудь заподозрит, — Чимину пришлось сначала прокашляться, чтобы извергнуть застрявший в горле ком сомнений, неуверенностей и тревог. Он старался сохранять рассудительность и не совершать ошибок хотя бы в первые минуты. — Тогда я буду смотреть в окно, — с надеждой в голосе предложил бета, заранее зная, какой ответ получит. — Он встал с другой стороны дома. Ничего не нужно, Хо, просто следи за компом и сразу же отправляй видео Тэхёну. Всё будет хорошо, — Чимин старался храбриться, застёгивая пуховик и берясь за ручку двери. — Надеюсь. Чимин знал, что ни на что нельзя надеяться. Но не знал, что отказавшись от компании Хосока, он уже совершил главную ошибку. Выйдя из подъезда, омега полной грудью вдохнул зимний воздух. Перепад температур, размятые косточки, кислород — всё это как будто подбодрило Чимина настолько, что он даже не стал оглядываться на окно, к которому прильнул Хосок, прежде чем юркнуть в арку дома. Солнце потихоньку клонилось к горизонту, но на улице было светло. Плохих вещей не происходит при свете дня. Он уверен. Но ошибка уже совершена. Чёрный внедорожник, казалось, занимавший добрую половину двора, дымил выхлопной трубой. Бомгю ждал его внутри. «Просто веди себя как обычно, а там само пойдёт, как надо», — давая себе мысленные наставления, Чимин шаг за шагом приближался к авто. Шаг за шагом удалялся от безопасности вглубь пустынного двора, в который Хосоку не доглядеться — окон с этой стороны дома почти не было. Бомгю, обычно козырявший своей галантностью, почему-то не спешил выйти из машины и встретить Чимина. Возможно, просто не заметил? Хотя не заметить фиолетовый шар на ножках посреди пустынной детской площадки и парочки таких же безлюдных тротуаров просто невозможно. Шаг. Хруст снега. Ещё шаг и рваное облачко пара изо рта. Чимин с силой переставлял налитые свинцом ноги. Казалось, он ни разу не моргнул с того момента, как увидел тачку Бома. Все впятером, они вчера сотню раз обсудили все возможные ветки событий. Но шестое чувство, рвавшееся наружу бешеным стуком сердца в ушах, кричало, что всё может быть гораздо хуже. Им нужно снять видео, на котором Бомгю признаётся в связи с наркоторговлей, а ещё лучше, в покрывании отца Юнги в трёх убийствах. Всего-то… Шаг. Хруст снега. Ещё шаг и неприятное бурление в желудке. Он всё-таки моргнул и обвёл несмелым взглядом двор. Пусто. Чимин нащупал в кармане телефон, чтобы немного успокоиться. Один звонок — и помощь появится. Под пальцами крутанулся деревянный кумамон. Брелок, сработавший словно портал, перенёс Чимина в мысли про Юнги. Опять. Очень не вовремя. Шаг. Хруст снега. Ещё шаг и Чимину остаётся просто протянуть руку, чтобы открыть дверцу. Бомгю так и не вышел. Машина всё так же пускала бензиновый запах из трубы. Двор всё так же пустовал. Хотя, в паре метров от тачки, внутри сторожки дворника, кажется, слышалась какая-то возня, но Чимин уже был всецело поглощён своим отражением в тонированном стекле авто, чтобы замечать хоть что-то. Тревожные тёпло-карие глаза смотрели колко, с необъяснимой горечью. Так омега смотрел на себя или пытался разглядеть Бомгю? Или таким же взглядом он глядел на Юнги, когда тот кричал на него вчера? Чимин сжал в кармане кумамона и потянул на себя дверцу. Из салона пахнуло теплом и запахом кожи. Аромат, который навек сцепится в сознании Чимина с ощущением животного ужаса. Это случится через пару мгновений, а пока омега влезал на заднее сиденье, попутно лепеча приветственные фразы. Бомгю сидел за рулём молча, в нахлобученной кепке и поднятым воротом пальто. Бомгю ни словом, ни жестом не дал понять, что видит или слышит Чимина. Бомгю не пах уютом семейного праздника. Неровно дыша от накатившей паники, Чимин тянет руку к плечу альфы, чтобы привлечь к себе внимание. Бомгю всё так же неподвижен и безмолвен. Но главное — Бомгю не пахнет Чхусоком. — Бомгю? Конечно, это был не он. В один миг открылись три двери, и в машину вихрем ворвались трое парней. Двое бет, между которыми оказался зажат Чимин, тут же скрутили его руки так, что ему пришлось согнуться. Кто-то грубо рванул Чимина за волосы, вынуждая поднять голову. — Какие же омеги безмозглые, — Кай, которого Чимин и принял за Бома, отвратительно скалился, стараясь как можно больнее тянуть русые пряди. Он ненавидел этого слащавого птенчика с их самой первой встречи в баре. Тогда он получил от Чимина звонкую пощёчину, а теперь эта подстилка в его руках растеряла всё своё нахальство. Продолжая наматывать на кулак чужие волосы, второй рукой Кай, не жалея силы, ударил Чимина по лицу. Сладкая месть. Он даже не всхлипнул. Оцепенение, в котором находился Чимин, не пропускало ни боль, ни злость, ни надежду на спасение. Страх в этот раз не мобилизовал его, как обычно бывало, а, наоборот, лишил жизни. Буквально оставил Чимина сосудом, до краёв переполненным ужасом и безысходностью. Кай грубо толкнул его, отпуская волосы. Чимин чувствовал, как чужие руки вытащили его телефон. Один звонок — и помощь появится. Не появится. Да и он сам теперь вряд ли появится живым. Краем глаза он заметил, как к нему подносят платок, пропитанный терпкой жидкостью. В этот момент инстинкт самосохранения, жажда жизни, глубинные силы — всё это вспыхнуло в нём, и омега брыкнулся, стараясь вырваться из каменной хватки. Он мотал головой, извивался и, в конце концов, оглушительно закричал, надеясь, призвать помощь с улицы. С того пустынного двора, где лишь в сторожке поджидали его двое бет и Гынхо. О дворнике они позаботились заранее. Треск швов фиолетового пуховика, заломленные руки, отчаяние во всём хрупком теле и крик, крик, крик… Гынхо, поджав губы, с пассажирского места наблюдал за тем, как беты придавливают несчастного к спинке сидения, как, наконец, прижимают платок к его лицу, как сопротивление становится всё более вялым, как Чимин обмякает в безжалостных руках и падает одному из бет на колени под тошнотворный гогот Кая. Когда они выезжают со двора, Гынхо незаметно выуживает свой мобильник и быстро печатает сообщение. Секундное размышление и финальный взгляд на Кая — он ведёт машину в нервной лихорадке, ухмыляется, перекидывая зубочистку из одного уголка рта в другой. Он стал жестоким. Куда более жестоким, чем того требовали обстоятельства. Гынхо, безответно влюблённый в напарника с первых дней, бросивший свою обычную жизнь ради него, сейчас Гынхо действительно боялся. Боялся, что Кай очень скоро совершит настоящее преступление. Он помнил, каким маниакальным азартом горели его глаза, когда он вонзил нож в альфу ночью в Северном, помнил, как плотоядно сверкал его оскал, когда они схватили этого омежку у дома босса. Когда Кай бил его сейчас по лицу, он нескрываемо наслаждался. Гынхо уверен — Кай может и, вероятно, хочет убить человека. С таким же блеском в беспощадных глазах с алой сеткой капилляров, он будет наблюдать, как жизнь медленно покидает истерзанное им тело. Гынхо таким не был. Поэтому рядом с наспех набранным сообщением засветился статус «отправлено».

***

Начинало темнеть. Тусклые лучи солнца пускали длинные тени на голые каменные стены. Чем это здание было раньше — надземной парковкой или недостроенным торговым центром — сейчас определить не представлялось возможным. Крошка разбитого стекла и смятые банки из-под пива под ногами, серые с плесневыми подтёками стены, сплошь изрисованные баллончиками; острые порывы ветра, что хозяйствовали полноправно, не встречая помех в виде окон или дверей — вот всё, что здесь было. Джин, втянувший шею в свой небесно-голубой пуховик, дрожал от пронизывающих сквозняков, завывавших дурными голосами. Сквозь очки он напряжённо вглядывался в дверной проём, где однажды должен был появиться Юнги. Он прислушивался ко всем шорохам, зная, что в соседних помещениях ждали люди Бомгю. И он отчаянно терял уважение к себе, наконец, видя всю картинку целиком — ему не удалось просто-напросто отвадить Хозяина от их скромного кафе в Южном. Нет. Зато удалось втянуть Чимина в опасность. Удалось здорово подставиться самому. Единственное утешение, которое он во всём этом видел, — Юнги получит по заслугам. Из тех обрывков, что Джин слышал от Бомгю, он смог в общих чертах понять намерения альфы. Тот хотел как следует проучить сына Хозяина. Выбить дурь из такой сволочи — почти что доброе дело. Так считал Джин. Иметь отца бандита, иметь в подчинении шайку головорезов, которые напали на Чонсу с Хосоком и на Чимина, иметь дома вырезки из архивных материалов, ведущих к деду Джина, в конце концов, вламываться к его единственному родственнику в дом и до смерти пугать сиделку, — иметь всё это и выйти сухим из воды невозможно. Джин не был уверен, является ли Бомгю более выгодным преемником Хозяина для Юга, чем Юнги. Но в одном он был уверен на все сто процентов: Юнги — зло, которое должно быть уничтожено. Бомгю стоял рядом. Высокий, широкоплечий, облачённый в тёмно-синий костюм по фигуре и зимнее пальто, он выглядел статно, почти величественно. И если бы не болтавшаяся на марлевой тесьме загипсованная рука, напоминавшая о том, что он всего лишь пешка Хозяина, он чувствовал бы себя на сто процентов в своей стезе. Заброшка на окраине Северного, которая вот-вот заполнится мольбами о пощаде, стонами нестерпимой боли и аппетитным хрустом костей бывшего наследника. Может ли атмосфера быть приятнее? Глинтвейновый омега, который топтался позади и всё время дул в покрасневшие от холода ладони, кстати, оказался не так уж и туп, раз без всяких угроз исполнил всё, что от него требовалось. Птенчик с минуты на минуту будет доставлен в гнёздышко на другом конце города, Кай информировал нового босса обо всех передвижениях. Лицо Бомгю исказилось злорадством. Он не мог дождаться, когда, наконец, увидит этого пугливого омежку в слезах и соплях на коленях перед Хозяином. Жестокий оскал играл на губах альфы. Ещё больше он ждал, когда сможет заглянуть в избитую рожу Юнги, на глазах у которого Хозяин вытрахает дух из Чимина. Он пару раз провёл здоровой рукой по короткому ёжику тёмных волос и с чувством сплюнул сигаретный бычок куда-то в угол. Бомгю был в пиздецки хорошем настроении. Высокий омега, что послушно стоял за спиной, списался с Юнги, сказал ему, что Бомгю забрал Чимина, налил в уши, что несчастный птенчик строчит слезливые смски о том, что злой-презлой Ли увёз его в страшный-престрашный заброшенный дом в Северном районе. Вопреки ожиданиям Бомгю, Юнги мчался сюда вызволять своего слащавого омежку, а не расправляться с ним. Тот ещё клоун. Он же знает, что Чимин пишет тот рассказ на Кор.ке. Он знает, что именно Чимин слил инфу про архивы, про то, что Юнги искал нечто, что может быть использовано против Хозяина. Птенчик буквально всему миру распиздел главный секрет Мина. И что он делает? Не несётся сюда, чтобы своими руками придушить двуличную гниль. Нет… Он едет, чтобы спасти Чимина. Идиот. Бомгю его совершенно не понимал. Ведь сам он с нетерпением ждал момента, когда сможет сжать ладони вокруг бледной шеи Тэхёна. Он предвкушал мелодичные хрипы, завораживающие струйки вишнёвой крови, синеву гематом, неестественно выгнутые пальцы. Он собирался объяснить Тэхёну его ошибку. Понятным языком. В том, что горе-муженёк заныкался у Чона, сомнений не было. Как только Бомгю исполнит свой долг перед Хозяином и заручится его поддержкой, никакой мешок с деньгами по фамилии Ким ему будет не страшен. Он отнимет у него сына и будет распоряжаться Тэхёном так, как захочет. Пока тот не подохнет. И Чонгук, маленький тупоголовый Чонгук, сможет лишь морковку свою грызть и локти кусать. Он не справится с издательством, не справится с корпорацией отца, не справится с самим Бомгю. Ненависть, злоба, жестокость и желание убивать — нити, из которых теперь соткана аура Бомгю. Раньше он просто жаждал наживы, мечтал о власти, но теперь лелеял возможность испить чьей-то крови. Юнги, Чонгук, а в особенности дефектный Тэхён — лакомые кусочки для первой пробы. — Кажется, я слышал машину, — подал голос Джин, отодвинувший одно меховое ухо, чтобы не упустить ни единого шороха. Бомгю тоже уловил визг тормозов и грубый хлопок двери. Кажется, кто-то очень спешил. Он ухмыльнулся. Если бы не гипс, Бом не стал бы страховать себя парой крепких парней, что засели за стеной. Ему куда приятнее сделать всё собственными руками, ощутить преимущество, находясь на равных с сыном Хозяина. Сладостное предвкушение разлилось по жилам альфы, он развернулся на каблуках к Джину и даже одарил того улыбкой. Нечеловеческим, страшным, смертоносным оскалом. Если омега считал, что осознал весь пиздец, в который влип, то столкнувшись с затуманенным ненавистью взглядом Бомгю, он понял, как далёк был от реальной картины. Он сам загнал себя в ловушку — Юнги его ненавидит и вряд ли возлюбит, когда узнает, что именно он заманил его сюда. А Бомгю… С залитыми кровью глазами, раздутыми ноздрями и усилившимся в миллион раз удушливым Чхусоком, он просто озверел. Глупо было надеяться, что в альфе осталось хоть что-то человеческое, хоть что-то, что смогло бы удержать его от настоящего преступления. Хрустнув шеей, резко наклонив голову в стороны, расправив плечи и убедившись, что увесистый осколок булыжника и пронизанная ржавыми гвоздями доска были под рукой, он видел лишь одну причину не убивать Юнги — приказ Хозяина доставить сына живьём. А вот причин оставлять в живых Джина у него, как будто, не было. Единственное, язвительный брюнет в голубом пухане и очках, слегка запотевавших от одного только взгляда Бомгю, понравился альфе. Он не труслив и не глуп — редкость для омеги. Бомгю решил позже обдумать, как ему лучше использовать южную крысу в своих интересах. Одно оставалось ясным — терпкость глинтвейна этим зимним вечером приятно согревала. А вечер действительно стал прохладнее. Морознее и злее. Воздух ледяными иглами колол в носу и острыми пальцами щипал за щёки. Бомгю подумалось, что раньше и зимы-то не было, и лишь сейчас наступил её первый день. — Нет, только не это… — вмиг пересохшими губами проговорил Джин, который ни с чем не мог спутать эту прохладу. — А? — только и успел вопросить Бомгю, который был уверен в себе, в своём плане, в своём будущем. У него всё под контролем, всё схвачено — ошибок быть не сможет. Но вот, в том самом дверном проёме появился не мрачный блондин с глазами чернее ночи, нет. Из тени обшарпанных стен выступил высокий, могучий альфа с идеальной укладкой, будто вылитой из самой стали. Тревога во взгляде подчёркивала широкие черты лица мужчины. Он выглядел сурово, сердито и напряжённо. Медленно оглядев помещение, он сделал широкий шаг в сторону Бома и Джина. Намджун источал холод — и ароматом, и взглядом, которым пригвоздил омегу к месту. Столько в нём было удивления, обиды и, главное, разочарования, что Джин сник, опуская голову и пряча руки в карманы. Для него всё кончено. Лучше бы Бомгю что-нибудь с ним сделал — это было бы гуманнее, чем терпеть этот взгляд. Бомгю, пришедший в себя незамедлительно, вгляделся во тьму за спиной амбала. Неужели Юнги зассал и взял с собой грушу для битья? Вонючий слабак. Но сколько бы он ни присматривался, ни принюхивался, ни прислушивался — ничего, кроме широких плечей Намджуна, кроме его морозного запаха, кроме звуков его шагов, альфа различить не смог. Это выбило землю у него из-под ног. Он вновь, как в кабинете у Хозяина, почувствовал себя невластным над ситуацией. Он захлебнулся воздухом и в панике, в нескрываемой панике, забегал распахнутыми глазами по комнате. Судорожно соображая, он не заметил, как принялся сыпать проклятья хриплым голосом. — Где блядский Мин? — взревел он, направляя на Намджуна гипс, свободной рукой одним рывком расслабляя удавку на шее. Галстук был бы эффектным дополнением, будь Бомгю победителем, а не дурачком, которого обвели вокруг пальца. В очередной раз. — Там, где должен быть, — пробасил Намджун, каждым новым словом забивая гвоздь на крышке гроба Джина. Омега знал, что учитель нервничает, что он взволнован донельзя — только в такие моменты его голос становится грубым, аромат тяжёлым, а поведение пугающим. Что он здесь забыл? Где Юнги? И правда ли Чимину ничего не грозит? Джин всё так же не смел поднять головы, которая жужжала от роя вопросов. Всё-таки вчера вечером, до того, как он пришёл в квартиру, Намджун и все остальные что-то задумали. Конечно, задумали. Но теперь об этом нечего и размышлять — они оказались по разные стороны баррикад. Призрачная надежда Джина на счастливую жизнь с морозным Намджуном, сейчас была разорвана на мелкие льдинки губительным холодом учителя. Но это всё вторично, Джину плевать на свою судьбу. Красной неоновой вывеской в самом мозгу мерцал вопрос — что с Чимином? Джин резко оторвал взгляд от пола из-за дикого рёва, вырвавшегося из тяжело вздымавшейся груди Бомгю. Альфа побагровел, пихнул Намджуна в грудь, отталкивая со своего пути, и не оглядываясь быстрым шагом вылетел из помещения. Вслед за ним послышались торопливые шаги его приспешников, прятавшихся в обломках неподалёку. Ещё минута и послышался визг шин и удаляющийся гул мотора. А дальше — лишь глухие завывания ветра и холод, холод, холод… — Намджун, — Джин всё же находит силы поднять взгляд на учителя, но делает несколько опасливых шагов назад, вжимаясь в холодную серую стену. — Я тварь, знаю. Оправдываться не буду, просить прощения тоже — не заслуживаю. Намджун молчит. Молчит и смотрит всё так же пронзительно. Он не замечал ни холода, ни разрухи вокруг, ни тех рисков и угроз, которые давили со всех сторон. Весь мир для Намджуна сузился до смотревшего на него с вызовом парня напротив. На нём была его метка, его собственное сердце было отдано в красивые руки, что сейчас спрятаны в глубоких карманах. Альфа дышал прерывисто, потому что просто забывал, что ему нужен кислород. До сегодняшнего вечера он не верил ни единому слову его студентов. Ни про связь Джина с дурью, ни про его предательство, ни, тем более, про опасность, которой он обрёк всех. Но теперь нужно быть полным идиотом, чтобы не понять, кто пытался заманить Юнги сюда и по чьей вине Чимин сейчас неизвестно где. — Намджун… — Джин, понемногу терявший уверенность в том, что альфа ничего ему не сделает, хотел бы вжаться в сырую стену ещё сильнее, если бы это было возможно. Учитель смотрел на него невидящими глазами, его взор был обращён внутрь самого себя, он медленно, шаг за шагом приближался. В наступивших сумерках Джин видел перед собой крупный тёмный силуэт с горящими разочарованием глазами. Он хотел бы увидеть в них злобу или ненависть, но только не это убивающее разочарование. Намджун подошёл вплотную, не замечая, как сжался перед ним омега. Всё это время он стискивал в кармане зелёную шишку — талисман, который ему подарили детишки из самого первого класса, — острые края до крови вспороли ладонь. Ему не было больно. Точно не физически. Джин сдержал слово и не стал извиняться или оправдываться. И это было единственным верным решением из всех, которые омега принимал за последние пару месяцев. Властным жестом, граничившим с грубостью, Намджун за подбородок приподнял лицо омеги и отвернул от себя в сторону. Кончиками пальцев он провёл по метке, которую сам же и оставил, когда чувствовал себя самым счастливым во всём мире. Кажется, это было в прошлой жизни. Джин гулко сглотнул. Уши болезненно вспыхнули, а внутри всё как будто оборвалось — он чувствовал такую пустоту и вакуум, что ему не хотелось ни плакать, ни злиться, ни сопротивляться. Он покорно ждал, когда Намджун с ним покончит и бросит здесь. Одного. Любимые пальцы, которые с нескрываемым сожалением коснулись шеи, на самом деле не по метке вели, нет, они резали по самому сердцу. Джин не заслуживал второго шанса или права объяснить всё, он это знал. Но почему же тогда ему было настолько больно выдержать разочарование Намджуна? — Где Чимин? — спрашивает Джин, когда альфа убирает руку и снова устремляет в него этот невыносимый взгляд. Он молчит. Всё ещё молчит, а Джин готов закричать, срываясь на истерику: — Где Чимин? Скажи только, что с ним всё в порядке, а потом делай со мной, что хочешь. Только скажи, что он… — Джин всхлипывает, чувствуя, как скопившиеся за эти длинные недели переживания, наконец, обрушиваются на него неудержимой лавиной, — … в порядке. — Отдай телефон, — сиплым, каким-то зажатым голосом требует Намджун и протягивает крупную ладонь со следами кровоподтёков. Он ничего не скажет Джину, он ему не доверяет. Больше — нет. Поэтому не выпустит его из поля зрения, пока всё не закончится. — Намджун, если ты знаешь про Чимина, — омега послушно суёт мобильник и пытается пробить ледяной взгляд учителя. — Прошу, скажи мне… Если я когда-то тебе нравился, умоляю! Намджун, наконец, фокусируется на блестящих первыми слезами глазах. Если когда-то нравился… Он хотел бы возненавидеть Джина или хотя бы остыть к нему, чтобы разочарование не было столь мучительно болезненным. — Ладно, молчишь! — Сокджин кулаками вытирает глаза, пытаясь остановить накативший нервный срыв. — Молчи! Я сейчас же найду его сам, ясно? Сам! — Сейчас ты поедешь домой. Ко мне, — бесцветно ставит перед фактом Намджун, слегка отступая назад, когда на его грудь обрушивается град ударов — Джин колотит его не чтобы сделать больно, а чтобы коснуться, понять, что он живой и он рядом. Он нисколько не сопротивляется, когда альфа пресекает его истерику, ухватив оба запястья одной своей ладонью. В темноте, бесшумно заполнившей заброшку, блеснули наручники и гулко защёлкнулись на руках омеги. Джин лишь горько ухмыльнулся, узнавая в них подарок деда, который он хотел использовать для игр с Намджуном. В их прошлой, счастливой жизни. Игры кончились в тот день, когда Джин убедил Чимина довериться Юнги, когда придумал идею с рассказом, когда он своими собственными руками отдал лучшего друга на растерзание мафии. К лучшему, что сейчас эти руки скованы железом.