Без масок

Антон со стоном открыл глаза, потянувшись на кровати, почти-почти дотягиваясь до двух её краёв одновременно. Кровать была меньше обычной, но Антон как-то до этого не замечал, всегда спя, свернувшись клубочком, закутавшись в одеяло, словно в коконе. Напуганный гулом ветра, пусть и отрицающий это. Но сегодня всё было не так: чёрная ночь пролетела незаметно, а во сне его мозгом овладели красочные картинки, чего не было уже довольно долгое время. Стал ли причиной тому вчерашний…разговор с Ромкой? Скорее всего. Понимание, что он всё-таки нашёл себе верных друзей, что — пусть пока только на словах — согласны кинуться ради него и на убийцу, и на второй этаж по дереву вскарабкаться, грело душу, лучше любого, даже самого вкусного и горячего чая. — Антон, долго ещё валяться собираешься? Завтрак готов! Раздался снизу голос мамы, намекая, что он и так спал больше положенного, хотя на часах стрелки остановились на одиннадцати утра. Но мама даже без работы вставала рано, чуть позже Антона, когда тот уходил в школу. Какое-то время он даже думал, что это его постоянные хлопки дверью и брождение по дому будит её, но нет, всего лишь привычка. По крайней мере, так сказал ему отец. Антон что-то промычал, даже не пытаясь сделать ответ слышным для матери, лишь для себя, словно следуя правилу «говоришь — значит не спишь», что придумала когда-то Оля, в попытке всеми правдами и неправдами уговорить его проснуться и поиграть с ней. Одеяло было откинуто, одна рука забралась в копну волос, ещё больше лохматя, другая же потянулась за очками. Мальчик поднялся, кинул быстрый взгляд на своё отражение в зеркале и побрёл в ванную, на ходу вслушиваясь в отголоски разговора на кухне. Опять что-то не поделили. Пока Антон чистил зубы, ощущая на языке терпкий привкус мяты и старой зубной щётки, Оля спала, не тревожимая родителями. Они никогда не будили девочку рано, давая время выспаться, чтобы потом не слушать её жалобы за импровизированной домашней работой, что давала ей мама. Можно сказать, что Оля была на домашнем обучении, несмотря на то, что большую часть времени она просто пялилась в тетрадку, пока Антон занимался своими делами, а родители и вовсе забывали о ребёнке, с головой погрузившись в свои заботы и разборки. Холодок гулял у пола, морозя ноги и забираясь под вязь носков, заставляя Антона ежиться. Вместе с холодом под кожу забиралось и нечто иное — искаженное звучание флейты будто слышалось парню в скрипе окон и пении ветра. Угрожающее, оно затрагивало душу Антона, но голосок внутри подсказывал: «Это не для тебя». Не от него музыкант ждёт аплодисментов в конце своего выступления. Не закралась ли мелодия и в сон Оли, окутав девочку колючей проволокой кошмаров, что раньше опоясывала Антона? Внезапно захотелось проверить сестру, лишь на секундочку всунуть голову в дверной проем. Но его опередили: — Антон! — уже более громко и настойчиво. Дольше задерживаться уже не стоит. Отогнав мрачные мысли прочь из головы, он побежал вниз по лестнице, настороженно кидая взгляд к окну, опасаясь увидеть облизывающуюся лисью мордочку. Но только лишь голые деревья, едва покрытые шапкой снега, стояли на улице и глумливо улыбались ему в ответ. — Ну как обычно, вечность тебя ждать приходится, — мама вздохнула, махнув ладонью к столу, где дымилась яичница с тушеными овощами. Сладостный запах каких-то приправ окутал сознание. — А вчера к нам кто-то приходил? Мне казалось, я слышала голос наверху. И тут волна стыда захлестнула Антона. Казалось, даже к щекам прилила кровь, подгоняемая волнением сердца. Всё-таки слышала? Или просто уловила краем уха отрывок смеха Ромки, но решила, что это лишь её воображение, превратившее звуки из фильма или игры в голос? Как же хотелось сейчас обернуться экстрасенсом и заглянуть в её мысли, пробраться сквозь всю грязь и злобу и найти тот самый правильный ответ, чтобы развеять любые сомнения. — Это мы с Олей, наверное, телевизор смотрели, — задумчиво произнёс он. Ложь неприятной горечью осела на языке, и её хотелось сплевать, запить сладким чаем. Рука невольно потянулась к кружке. — Мне её, может, сходить разбудить? Мама покачала головой, наконец перестав суетиться и сев на стул напротив Антона. — Дай ребёнку поспать. А то ей уже не только совы, но и лисы и волки мерещатся, — женщина тяжко посмотрела на сына. В её глазах читалась плохо скрываемая боль и непонимание. Она тихо проговорила, обращаясь то ли к мальчику, то ли к стенам обветшалого дома. — Не могу я так больше. «Из-за нас?» Промелькнул в голове вопрос. Такой скользкий, что едва получилось его ухватить, прежде, чем он соскользнул с языка, как мыло из рук. Ещё одна фраза, что пугала его с самого раннего возраста, похлеще любых бабаек в шкафу или теней в сумраке ночи. Словно он сделал что-то не так, причинил боль дорогому человеку, но даже сам не понял, как. Какое его действие, какая нелепо брошенная фраза заставила маму устать? Каждое её «Не могу больше», каждое «Как же я устала» превращалось в хлёсткое «Это твоя вина. Это ваша вина», бившее, словно пощёчина. Антон опустил глаза, постаравшись думать о чём угодно, кроме пустого маминого взгляда, теперь направленного в окно. Парень цеплял овощи, кусочек за кусочком, отправляя их в рот, пережевывая, но вкус терялся, и еда превратилась в пресную мешанину, как и ранее приятный аромат теперь казался тошнотворной какофонией запахов. Горячий чай болезненно обжигал. *** Антон какое-то время бесцельно бродил по дому, то заходя в комнату, то возвращаясь в коридор. Руки постоянно тянулись к телефону, словно кто-то подтягивал их за ниточки, завязанные на запястьях. Они подтаскивали к телефону, а все внутренности щебетали, просили набрать заветный номер, но Антон каждый раз вырывался из плена своих же желаний, раз за разом взбегая по лестнице к себе. Он прошёл мимо комнаты Оли уже с десяток раз, но малютка, кажется, и не собиралась сегодня просыпаться. Он хотел открыть дверцу, позвать имя сестрёнки и услышать от неё сонное бормотание, лишь бы убедиться, что всё хорошо. Что ночью к девочке никто не приходил, никто не тревожил. Но что-то останавливало. Был ли это горький осадок от маминых слов или нежелание пытаться убедить сестру молчать о присутствии Ромки. А, возможно, и всё вместе. — Раз-два, — напел Антон, заходя к себе. — Приле… Он осекся. Подавился на непрошенных словах и чуть было не закашлялся, чувствуя жжение глубоко в горле, будто чай всё-таки оставил ожог на слизистой оболочке. Захотелось своими же ногтями вонзиться в него и выцарапать лисью считалочку, вырвать с корнем из памяти. Только бы не напеть её при Оле. Снизу зазвонил телефон. Он слышал, как мама подняла трубку, что-то негромко сказала, а после позвала его, дав понять, что это его одноклассница. Полина. Спускаться не хотелось и говорить тоже. Он так и не понял, что же они решили с Ромкой: кому стоит с ней заговорить, а кому исчезнуть из кадра? Передумал ли друг отступать, поняв, что Антон не жаждет внимания девушки? На губах защипал призрак поцелуя. Даже скорее простого прикосновения. Такого нежного и невинного. Имеет ли он право и дальше называть Ромку другом, или теперь они отдалятся? И за школой его будут встречать уже не с букетом подснежников, а с ножом-бабочкой. «Это твоя вина» прозвучал в голове мамин голос. Слова, что она никогда не произносила вслух, прогрызали сердце. — Да? — выдохнул Антон в трубку, провод качнулся в воздухе, едва слышно скрипнув жёсткой резиной о стол. — Полина? — Привет, Антош, — нежно скользнуло приветствие, пробегаясь по ушной раковине. — Надеюсь, не мешаю? Я быстро, ты не волнуйся. Мы тут, в общем…с Ромой поговорили, он мне кое-что сказал, — девушка помолчала, словно подбирая слова так, чтобы дедушка рядом не понял. Какой-то секрет, сплетни из школы? Или…– Мы могли бы встретиться, когда тебе будет удобно? Я не хочу говорить по телефону, ну, ты сам понимаешь… Он понимал, о чём и сказал Полине, назначая встречу на вторник. После школы, возле моста, только они вдвоем. Та согласилась, быстренько продиктовала свой номер, что он только мельком видел в её анкете и уже успел забыть, и мило, с придыханием, нашептав прощание, положила трубку первой. О чём таком важном она не хочет говорить по телефону? Сзади подошла мама. Антон обернулся и нахмурился, увидев перед собой её бледное, почти белое, как полотно для красок, лицо, глаза его расширились. Он уже знал, что услышит. — Тош, ты видел Олю? Её нет в комнате, — женщина нервно теребила в руках фартук, ждала, но и так догадывалась. Если Оли нет наверху, а Антон заметил бы сестру на лестнице, то где ей ещё быть? Взгляд скользнул по пятну деревьев за окном. — Посмотри ещё дома, а я…на улице, — едва успел договорить Антон, накидывая куртку и выбегая на мороз. Он надеялся увидеть девочку на том же месте, возле забора, может чуть дальше, но натыкался лишь на торчащие пни и сугробы. — Оля! Голос эхом отскакивал от каждой снежинки, всё глубже и глубже разливаясь в чащу леса. Безответно. Антон стиснул зубы, вцепился жидким взглядом в снег, стараясь выцепить отпечатки маленьких ножек, но ветер будто заметал следы, сбивая, обманывая. Шуршал меж тёмных стволов, будто говоря: «Сюда, сюда», а после такой же зазывной шепоток уже сбоку, сзади и снова спереди. Антон вертел головой, дыхание подводило, сбиваясь с ритма, словно сам воздух потяжелел, сжался и теперь душил, как вода, заливаясь в лёгкие. — Оля! До хрипа громко, отчаянно, голос всё рвался и рвался, пока Антон обходил дом, утопая в снегу. Кожу лица обжигали льдинки слёз, он проводил по нему раз за разом, боясь упустить малейшую деталь, самый неоднозначный кусочек пазла, затерявшийся в куче абсолютно таких же. Антон остановился под окном сестры возле дерева, припадая к нему лбом. Кора содрала кожу, наверняка оставив царапины, но парень лишь сильнее прижался к нему, ища опору. Колени согнулись, как если бы кто-то вдарил по ним сзади, бездушно роняя мальчика на землю. «Твоя вина». В голень впилось что-то острое. Антон передвинул ногу, размазывая выступившую капельку крови по снегу. Снизу зашуршало. Он засунул окаменевшую ладонь в горстку снега, словно пыль, стряхивая его в стороны. Он прищурился вновь, едва способный различать хоть что-то в запотевших очках. Фантики. Один, два…шесть штук разной расцветки пряталось под белым покрывалом. Антон вскинул голову к окну Оли. Открыто. Но не полностью, а лишь слегка, оно раскачивалось, едва слышно скрипя. Закрыл ли Рома окно, когда уходил? Антон запихал обёртки в карман куртки, и, едва найдя силы, чтобы встать, направился в дом. По виску стекла капелька пота. Он уже знал, что будет делать.