Без масок

Стоило Антону упасть на пол, коленям стукнуться о твердый пол, как Ромка дернулся, хоть и не вскочил, но заметно наклонился. Антон заметил это лишь краем глаза, где-то на самой периферии, где друг расплывался нечетким пятном. Едва ли узнаваемым силуэтом. — Ну ты чё, братан, не раскисай тут совсем, — засуетившись, быстро, запинаясь на словах, сказал друг. — В темноте всякое привидиться может, так ещё и херня эта вся, ну с…ты понял. Забей, короче. Ты этой псине навалял, и дело с концом. Антон снова кивнул. Объяснять, что вышло это всё почти случайно, словно сама судьба решила, что не должен мальчик в этом Гараже умереть, он не хотел, да и сил на то не было. Но понимал ли Ромка, что сейчас творится в его голове? Мог ли увидеть, как сознание Антона медленно ускользает, растворяется в безумной жиже, откуда уже не найти выхода, только дёрнись, и затянет глубже, как зыбучие пески? Хотелось верить, что да, но молиться, чтоб нет. Он только нашёл себе друзей, не хватало теперь слыть сумасшедшим. Главное, чтобы Рома не узнал про таблетки. — Мне страшно, — Антон посмотрел на друга. Прямой взгляд, жаждущий найти поддержки или, может, углядеть в серых глазах понимание. Не жалость, не наивную веру в лучшее, как порой смотрела на него мама, а простое понимание. — Если и это — всего лишь сон? Ты, Оля… Алиса. Может, я сплю, а, Ром? Антон откинул голову назад, удерживая в глазах слёзы и уставившись в потолок. Потемневшая побелка потрескалась в нескольких местах, и щели раскинулись, словно тонкие черные волосы. Парень и не думал услышать ответа. Отец назвал бы такой вопрос «риторическим», но Антон называл его «вопрос для себя», который просто произнесли вслух. Однако Ромкино лицо застыло, словно с него разом стёрли все эмоции. Побледнело, также, как бледнел потолок над их головами. — Алиса? — повторил он с придыханием, точно ребёнок, услышавший новое слово, которое теперь вертел на языке, пробуя его вкус. Терпкий, кисловатый, отдающий свежестью еловых иголок и жимолости. — Девочка в маске. Встретил как-то по дороге в школу. Катя знает уже, — Антон поправил запасные очки, почти такие же, как и его обычные, лишь дужка слегка светлее. — Теперь и ты. Наверное, надо было раньше рассказать, но думал, что засмеёшь. Если знает Катя, то есть ли смысл и дальше держать плутовку в секрете от кого-то более близкого, более надёжного? — А…Вот как, — голос Ромы едва шелестел на границе слышимости. — Так ты эту Алису в лесу тогда искал? «Сюда, сучка блохастая!» — прозвенел смеющийся голос в голове, после которого раздался жалобный скулеж Жульки. Вспоминать этого не хотелось. Ни этого, ни того, что случилось дальше: заливистый смех шайки, гнилое дыхание Семёна и угрозы Ромы, а после лишь холод и такие по-человечески глубокие глаза лисицы. Всё это он пережил лишь несколько дней назад, но, казалось, что прошла вечность. Просто подзабытый отрывок из прошлой жизни, который каким-то образом пробрался в настоящее и теперь не давал покоя. Интересно, помнит ли Ромка об этом? Кается ли? Или, может, для него это нечто обыденное, что забывается сразу, только отвернись и моргни? — Скажи, а, — Антон запнулся. Стоит ли ворошить пройденное сейчас, когда он только-только смог добраться до настоящего Ромки, не скрытого вуалью своего обычного «плохого» образа? Рискнуть стоило, и Антон рискнул. — Зачем ты тогда собаку ту пнул? Но только вопрос повис в воздухе, как плечи непроизвольно сжались. Защитный механизм, который никогда не работал. Рома призадумался и ответил, даже не подняв глаз на Антона: — Видел я эту псину уже, Тох. Стоит ей появиться, так кто-то из детей исчезает. Ну, или почти, не суть…– его рука потянулась к карману штанов, где под слоем ткани прорисовывался образ упаковки сигарет, но остановилась, так и не достигнув цели. Он громко выдохнул. — А там оно уже само как-то. Ты не держи зла — животных я люблю, когда они не таскаются за всяким сбродом, типа этой…скотины. Он неопределенно махнул рукой, и на этом разговор оборвался. Каждый задумался о чём-то своём. Взгляды бегали по комнате, не изучая, не фокусируясь, они блуждали вместе с ходом мыслей, но оба каждый раз возвращались к разодранной куртке на полу. — Антон! Спустись, пожалуйста, — внезапно раздался тревожный голос мамы. Даже не крик, а лишь повышенная тональность, в которой отчётливо скользил хрип. Парни переглянулись. Мама не знала, что в доме есть кто-то ещё. Пусть Рома и зашёл через входную дверь, женщина была слишком глубоко погружена в себя, чтобы заметить скрип петель и негромкий хлопок. Она этому не обрадуется, подумал Антон и жестом попросил друга подождать его здесь, не высовываться. Он вышел из комнаты, а после спустился по ступенькам, сейчас даже не задумываясь о трещинах и стыках, на которые наступать было нельзя — сгоришь. Да даже если бы и загорелся, то мамин холодный взгляд потушил бы языки пламени за долю секунды. — Поздоровайся, — по привычке сказала она первым делом, указывая на открытую дверь. Антон подошёл чуть ближе и заметил лейтенанта милиции. Чуть поодаль на дороге стоял старенький УАЗик. — Мне нужно проехать в участок, дать показания и…да что я тебе объясняю, — она перебила себя же на полуслове, потянулась за пальто. — Тош, ты дверь закрой за мной, хорошо? Не открывай никому, у меня ключи есть. Приеду ближе к утру, там от твоего отца зависит. Карина наспех оделась. В её движениях сквозила прострация, руки бессильно застёгивали пуговицы, что постоянно выскальзывали из пальцев, и женщине приходилось по несколько раз возиться с одной и той же петелькой. Но не прошло и пяти минут, как она застегнула высокие сапоги, провела по волосам сына лёгким, почти воздушным, движением ладони и скрылась за закрывшейся дверью. Та даже не хлопнула, но окно рядом всё равно задрожало от вибрации. Значит, сегодня он один? Вопрос крутился на протяжении всего времени, что мама говорила, одевалась, пока шаги отдалялись от крыльца, пока шины хрустели по снегу, становясь всё тише и тише. Слишком очевидный, чтобы его задавать. На лестнице скрипнула ступенька. — Чё там, Тох? Антон обернулся на друга, что сейчас опирался на перила, едва ли не скатываясь по ним, как часто делал это в школе. Имеет ли он право…? Антон стушевался, зубы вонзились в губу, как в жвачку. Но никакого вкуса ягод или персиков не последовало. — Мама поехала в участок, — он потоптался на месте, одна рука сжала предплечье другой, словно Антон сейчас стоял не перед Ромкой, таким обеспокоенным, слегка взъерошенным Ромкой, а вновь очутился новеньким в классе, где взгляды будущих одноклассников пожирали, облапывали, чуть ли не облизывали, желая понять, кто он такой и что в себе скрывает. — Вернётся утром, наверное… Рома запустил пятерню в волосы, окинул дряхлый дом задумчивым взглядом ещё раз, снова вернулся к Антону. И, возможно, то была лишь игра света и тени, но в серых глазах мелькнуло, лишь на мгновение, что-то напоминающее тревогу, неуверенность, словно парню неожиданно задали вопрос, на который он не знал как ответить, не знал, стоит ли и вовсе на него отвечать. Но когда молчание затянулось, так что Антон уже придумывал причины отойти в другую комнату, в туалет, на кухню, лишь бы избежать этой неловкой тишины, Рома произнёс, по-своему небрежно растягивая слоги: — Так я это, может, ну…– начал он, но голос всё-таки сбился, словно парень поперхнулся. — Короче, блин, на ночь останусь, может, а? Прослежу, чтобы в лес не сиганул снова, и всё такое. И, бля, Тох, ну ты не подумай чего, это я так, ну, по-братски чисто волнуюсь. Пацаны своих не кидают. Сразу же вспомнились «пацаны», про которых говорил Ромка, курящие возле школы громилы, или распивающие там же на лавочке дешёвый алкоголь, маты сыпались из их ртов, словно дым от сигарет, а костяшки красные, окрашенные свежей кровью тех, кому не повезло попасть в немилость. Услышь они сейчас его неуверенного в своих словах, смущённого своим же предложением остаться на ночёвку у друга, Рому, то одобрили бы? Или скорее пересмотрели свою иерархию, решив сменить власть? — Ну та-ак? — вопросительно протянул друг, когда Антон слишком глубоко увяз в мыслях. — Конечно, спасибо, — Антон помялся. — Не хочу сейчас оставаться один. А ты…не голодный? В холодильнике должно быть что-то, если хочешь. Рома кивнул, спрыгнул с последних трёх ступенек, громко приземлившись возле Антона, и рука его слегка стиснула плечо Петрова, помогая вернуть себе равновесие, едва не сбивая самого Антона с ног. *** Они почти не общались весь оставшийся день, а после и вечер. Рома в один момент хотел предложить поиграть в приставку, чтобы хоть как-то развеселить друга, но вовремя осекся, видимо вспомнив, что она находится в комнате Оли. А туда Антон заходить не хотел. Кажется, что ночью он недостаточно плотно закрыл окно, торопясь вернуться в теплую постель, спрятаться под одеялом, и теперь из-под двери просачивался холодный воздух, словно там, за этой самой дверью, уже не комната его сестрёнки, а заснеженный лес. Потяни за ручку, и окажешься на одной из опушек, окружённой чёрными стволами деревьев, откуда доносится пение флейты, а горящие глаза смотрят, не моргая, со всех сторон. Куда ни глянь, под каким кустом не спрячься — достанут. Вырвут из укрытия, запихнут в мешок, и больше ты света не увидишь. Он передёрнул плечами, потёр замёрзшую кожу лодыжек. — Тох, — раздался голос Ромы из комнаты. Он валялся на кровати, рюкзак лежал у ног. — А к вам сегодня кто-то ещё ходил? Кроме мента этого. — Нет. Отец сейчас в городе, а мама вообще никогда гостей не любила, особенно сейчас, — Антон сел рядом на полу. — А что? Ты видел кого-то? Друг отрицательно замычал, дёрнул ногой и чуть не попал по Антону, но тот вовремя ушёл из-под траектории. — Следы просто видел на дороге, а на кой хер сюда ещё идти? Не до города же пешком. — Надеюсь, это кто-то из милиции, что они хоть что-то делают, чтобы её найти, — Антон опустил голову к коленке друга, прижался. Ссадины на лбу неприятно защипало. — Скоро уже ложиться. Завтра рано вставать. Школа же… Рома фыркнул. Он сел на кровати, повернулся к Антону, скрутившись в наверняка неудобной позе. — Ты типа серьёзно сейчас? Какая, нахуй, школа? Братан, да ты бы себя сейчас со стороны увидел, сам бы ахуел! Видел уже, мысленно ответил Антон, вспоминая болезненно бледную кожу и синяки под глазами. Могло показаться, что это его держали в заточении несколько дней без еды и воды. В полной темноте. — А что я могу сделать, сидя здесь, Ром? Смотреть в окно, надеясь, что там появится Оля? Что она сама выйдет из леса, а я, как бравый рыцарь, провожу её до дома? Так ведь этого не случится! Я…я не рыцарь никакой, — голос перешёл на шёпот, последние слова Антон произнёс одними губами. Рома ничего не ответил, не согласился, не стал отрицать, только втянул воздух и опустился рядом с Антоном. Рюкзак откатился в сторону. Они сидели так, близко близко друг к другу ещё долго, обмениваясь теплом, что ещё осталось в телах, в сердцах. Антон вдыхал запах улицы, сигарет, всё то, что медленно заменяло собой воздух в лёгких, опьяняя лучше любого дешёвого алкоголя. *** Ночью ветер стучал в окна, ломился внутрь, словно собака, что хозяева забыли на улице. Он выл, скулил и царапал стекла, разве что следов от когтей на них не оставалось, но стоит выйти на улицу, как тысячи льдинок прорежут кожу, вонзятся, словно иголки. И птицы будут смотреть на эту пытку, ждать, пока ты не упадешь замертво, чтобы наброситься на ещё теплое мясо, выклевать глаза, избавиться от улик, что оставил ветер, унеся каждый кусочек в своё гнездо. Антон ворочался на кровати, никак не находя удобного положения. Покрывало скользило, будто вода под ступнями, скрипя, шелестя и обдавая прохладой. Подушка казалась слишком твердой, одеяло слишком коротким, оно так и норовило оголить его ноги или сползти с макушки, словно ведомое чьей-то рукой. Он двигался всё дальше и дальше от края кровати, уже почти вплотную прижавшись к мирно спящему Роме, но всё не мог ухватиться за блаженный покой. Темнота смотрела на него со всех сторон, обступала, загоняла в угол. Антон знал, что из окна сейчас светит луна, защищает его от мрака ночи, сквозь открытые шторы. Но что-то не давало покоя. Только ли луна сейчас заглядывает в окошко? Рука невольно потянулась к Ромке, но Антон вовремя её остановил. Спина же всё ощущала на себе чужое внимание. Пристальное, жадное. Неужели, сова? Высматривает добычу своим светящимся глазом, все не решаясь постучать в окно, боясь спугнуть. Но на карнизе никто не шуршал, не сминал собой снег, не закрывал света луны. И Антон обернулся. Никого. Ни в комнате, ни за окном никого не было, как и подсказывал здравый смысл, не находя никаких намёков на чье-то присутствие рядом. Но тяжёлое ощущение чужого внимания не исчезло. Наоборот, только разволновалось больше, как потревоженная на руке рана. Антон опустил ступни на пол, тихо, чтобы не заскрипела кровать и не разбудила друга, он поднялся и подошёл к окну. Там кто-то стоял. Мальчик дёрнулся, скрываясь за стеной, уходя от прямого взора глаз из-под маски. Медвежьей маски. Взрослый мужчина, одетый в тёмные одежды сейчас стоял прямо под окном Антона. Он ничего не делал, просто смотрел, пока руки безвольными лоскутами свисали вниз. Был ли это один из дружков Алисы, что решил навестить мальчика в одиночку, без лисички? Или она бегала где-то рядом, размахивая пушистым хвостом во все стороны? Антон выглянул, едва дыша, он снова посмотрел на названного гостя, что, казалось, и не думал уходить. Но и не приближался. Стоит ли разбудить Рому? Позвонить участковому? Пока мысли сменялись одна на другую, а руки дрожали, желая сейчас же растормошить друга, мужчина зашевелился, его передёрнуло, голова затряслась, едва не скидывая маску. Пальцы вцепились в образину зверя, заскребли, и даже отсюда Антон слышал скрежет ногтей о папье-маше, словно кто-то царапал школьную доску. Но все прекратилось также неожиданно, как и началось. Он развернулся и медленно, чуть ли не падая в сугроб, побрёл к дороге. Не оборачиваясь, не стараясь скрыться, как можно быстрее. А Антон ещё несколько минут вглядывался в тёмные образы на улице, повторяя, словно мантру, бабушкин заговор.