Без масок

День подходил к концу: смеркалось, да и температура стремительно падала, отчего дышать становилось болезненно. Солнечные лучи всё ещё пробивались сквозь деревья, оседая на снегу розовыми полосами. Они изредка попадали на стеклышко очков, отчего световые зайчики прыгали по темным стволам сосен. Но Антон не обращал на них внимания — оно было захвачено другим, а именно досадой, такой колючей, но почти безвкусной, когда ты прекрасно понимаешь, что произойдет дальше, но не можешь сдержать обиды, когда это всё-таки происходит. Олю они не нашли. Ни её, ни каких либо подсказок, где же девочка может быть или где она была. Ни единый след не отпечатался от детских сапожек, ни курточка не зацепилась за острый сук, оставив на нём хоть кусочек ткани. Словно Оли здесь никогда и не было. Они заглянули под каждый куст, в каждый овраг, за каждый сугроб и холмик, но не нашли ничего, кроме мусора, что оставила ребятня из посёлка, и глубоких отпечатков шин трактора, который Антон уже однажды видел в потёмках, когда шёл вместе с новоиспеченными друзьями домой. Но она ведь могла бежать в деревню. К людям, к свету, просто испугавшись дороги до дома, где её так хорошо видно, где её так просто поймать… Антон так и продолжал успокаивать себя самыми смешными и нелогичными объяснениями, любая мысль, идея, что могла доказать сохранность его сестры радушно встречалась мальчиком. Он провожал её до остальных гостей, и они пели ему колыбельную, стараясь перекричать здравый смысл. Но тот не желал затихать. Рома пошёл домой всего десять минут назад, если не меньше, однако и этого хватило, чтобы спуститься с облаков на землю и вновь начать скатываться в яму кромешной тьмы. А она ждала. Уже наверняка расплывалась в добродушной улыбке, раскинув руки и приготовившись поймать его в медвежьи объятия. Медвежьи… Антон судорожно обернулся вновь. Наспех окинул взглядом пустую дорогу, тихую чащу — там не было ничего страшного, никто не дышал в затылок, не скалился из-за пышного куста можжевельника, но нервы вновь и вновь кидали ему сигналы: «Там кто-то есть!», а ноги уже готовились бежать, но стоило мальчику посмотреть назад, попытаться взглянуть в пристальные голубые глаза страха, как…ничего. Он каждый раз мучительно долго заставлял себя отворачиваться от дороги и поспешить домой. Быстро, спотыкаясь на неровной поверхности дороги, как тогда в школе, когда ты хочешь убежать, умчаться от себя и своих мыслей, но нельзя. Не пока на тебя глядят со всех сторон, как на добычу, чужака: покажи страх, замешательство — и накинутся, как пума из засады. Снег забивался в ботинки, просачивался сквозь носки, и теперь каждый шаг отдавался хлюпаньем, и Антон чувствовал, как вода впитывается в подкладку подошвы, но стоит на неё надавить, как обувь вновь заполняется талым снегом. Такой тихий, но, словно бы выдающий его местонахождение, звук. Дом был уже близко, настолько, что даже отсюда можно разглядеть лестницу и игрушки Оли на ней: юла, синяя металлическая машинка непонятной марки, кукла с выцветшей кожей, всё это умещалось на узких ступенях. Забытое, никому больше не нужное. Но убрать их сейчас, спрятать подальше в темный чулан, заперев на ключ — было бы предательством. Оли, родителей, Ромы и его самого. Таким простым жестом дать всем знать: «В этом нет смысла, а они мешают пройти». Но если они не найдут её, то игрушки действительно придется убрать, выкинуть, как бесполезный хлам, забыть, как забыли и о владельце. Будет ли это мама, что с лицом лишенным каких-либо эмоций уберёт игрушки в черный мусорный пакет? Её пальцы бы скользили по пыльной поверхности дешёвого пластика нежно, но с опаской, словно она прикасается к чему-то запретному, а глаза, блестящие, глубокие глаза блестели бы от лучей вечернего солнца и только они бы выдали её. Папа раньше говорил: «Глаза — зеркало души», да и в школе Антон слышал подобное не редко, но так ли это? Неужели у кого-то душа замёрзшая, словно сердце Кая, покрытое льдом? Придется ли Оле пройти через весь Северный полюс, чтобы её растопить? Антон встряхнул головой. Он снова посмотрел на темнеющий дом. Мама должна была уже приехать, как-то неожиданно радостно раздалось в утомленном мозгу. Подходя к входной двери, он огляделся в последний раз, желая удостовериться, успокоить себя: «Нет там никого, сам же видишь!», но это не помогло, и сердце лишь участило ритм, веля Антону быстрее забежать домой, спрятаться в норку подальше от грозно смотрящей лесной чащобы. Но он не прятался, он просто шел домой. Ручка отдалась холодом в ладони, и Антон дёрнул её настолько сильно, что едва не сорвал с ветхих шурупов. И когда за спиной хлопнула дверь, оградила его от ветра и преследующих, как бешеные псы, образов, он заметил, что не дышал. По коридору разнесся долгий, сбивчивый вдох, и паранойя отступила, медленно, того не желая, но отступила, ускользая сквозь щели в полу. На кухне лилась вода, а значит мама, как и обещала, вернулась с утра, скорее всего взяв автобус и не став дожидаться отца. Женщина едва могла трезво мыслить, и перепалки с ним не улучшили бы ни ситуацию, ни мамино настроение. Антон потоптался в коридоре — что-то внутри не хотело сейчас идти на кухню, слушать упреки или, в худшем случае, наткнуться на пустой взгляд матери, словно глаза мертвой рыбы, выброшенной на берег. Лишённый тепла осколком попавшей в душу льдинки. Усталость брала верх, так что, неспешно, он поднялся по лестнице. Портфель с учебниками остался лежать у входной двери. *** Сон долго не шёл. Антон ворочался в постели, сминал скользящие простыни ногами, пока те не скатались в бесформенный комок, который парень в один момент раздраженно спихнул на пол, оставшись лежать на голом матрасе, но даже это не помогло. Мама гремела посудой снизу, даже не пытаясь делать это потише, словно и вовсе не заметила появления сына. От шума начинало гудеть в голове, как если бы рядом приезжал поезд, стуча о рельсы, и каждый новый стук бил бы молотком по голове. На кухне упала тарелка. С тяжелым и протяжным стоном Антон сел на кровати, взъерошил волосы. У нас должно быть снотворное, посетила парня мысль, непрошеная, но такая своевременная, она задержалась лишь на долю секунды и после растворилась в боли, как сахар растворяется в чае, оставив после себя сладкий привкус. Грохот прекратился, но теперь в гостиной жужжал телевизор. До Антона долетали обрывки гнусавого голоса актёра озвучки, которую мальчик ненавидел, но иного выбора порой просто не было. Когда он убедился, прислушался, что мама не ходит по кухне, то вышел из комнаты, кинул короткий взгляд на спальню Оли: дверь была приоткрыта. То ли это сквозняк, то ли мама всё-таки решилась туда зайти, чтобы закрыть распахнутое настежь окно, ведь теперь из-под двери не просачивался холодный воздух, не морозил ступни, когда Антон прошёл мимо. Лестница почти не скрипела под ногами, и до шкафчика с таблетками он добрался незамеченным. «А если она разозлится?»: мельтешило на краю сознания опасение, распаляемое воспоминаниями о криках, что поднимала мама, стоило Антону выпить лишнюю таблетку, словно это не лекарство, а крысиный яд, что теперь будет течь по его венам. Заветная пачка снотворного нашлась не быстро, будто специально спряталась в самом дальнем углу, за бутылями спирта и йода. При взгляде на спирт Антон усмехнулся. Перед глазами отчетливо всплыло бледное лицо, разъяренный, но беспокойный взор серых глаз, сжигающих изнутри. Ромка просил позвонить, как только Антон доберется до телефона, но гудки и его шепот все равно эхом пробегутся по дому, потревожат маму. Он позвонит позже. Антон вернулся в комнату, сжимая беленькую пачку таблеток в руке. *** Тьма обступила его, словно горячая вода окутала тело, пробиралась в лёгкие сквозь рот и ноздри, вытягивала воздух, заставляя раз за разом жадно глотать воздух, когда ему удавалось всплыть. Лишь на секунду, а после снова всепоглощающая темнота. Склизкие щупальца словно всплывали со дна бездны, оборачивались вокруг лодыжек, скользили выше и выше. Холодная кожица была повсюду: ноги, грудь, плечи, голова, рот, тащила всё ниже, утягивая за собой, в самые потаённые уголки впадины, откуда его труп уже никогда не всплывёт, став кормом для рыб, для Хозяина самой тьмы. Антон распахнул глаза. Дыхание судорожно вырывалось из горла, голова разрывалась, словно готовая развалиться на две части, треснуть по самому шву на черепе. Он окинул взглядом комнату, пробежался по каждому углу, ожидая, что из стен сейчас полезут щупальца, что это лишь продолжение сна. Но это всего-навсего его комната. На пол падал свет луны, в мраке едва виднелись очертания мебели, за окном тянулись изогнутые ветви деревьев, кидая на пол длинные тени. Они не дотягивались до кровати, исчезали, как только заходили за кромку белого света, смешивались с тенью. Мама всё так же смотрела сериал, и то, что Антон не наедине с ночью, что снизу есть ещё кто-то живой, привело его в чувство. Дышать стало легче, стоило вслушаться в почти неразборчивый диалог героев из какого-то боевика, услышать скрип дивана. Он не один. А пока он не один, то ничего не случится. Может сделать домашку? сонно подумал парень, поднимаясь с постели. Она отвлекает, погружает в мир чисел и логики, где никто его не достанет. Антон уже потянулся под стол, где обычно валялся рюкзак, как вспомнил, что сейчас портфель, а с ним и учебники, лежали в коридоре у самой двери. Желания спускаться не было, но ничего другого не оставалось, так что Антон вновь размял плечи, краем глаза уловив, что кожа на них покраснела. Да и не только там, стало понятно, когда взгляд коснулся зеркала: по всему телу рассыпались красноватые пятна размером чуть меньше ладони. Бледные, как почти зажившие синяки. Неужели заболел, пока бродил по заснеженному лесу? Или натёр, беспокоясь от тревожного сна? Он вышел из комнаты. В доме не горел свет, так что ступеньки едва выделялись в темноте. Из гостиной тускло светил телевизор, меняя цвет, мигая, стоило картинке смениться. Голоса становились отчётливей, уже не сложно было уловить суть разговора, может даже вспомнить сцену, которая сейчас происходила на экране, чем невольно занимался парень, спускаясь вниз. Он прокрался до портфеля, протянул руку, и влажная ткань намочила ладонь, стоило ему потянуть за лямки. Антон отшатнулся. Вода, конечно же это была вода. Должно быть, Рома всё-таки попал в него снегом, и тот успел растаять. Как бы книги не промокли, удручённо думал Антон. Перебирать содержимое рюкзака здесь было бы глупо: при таком освещении можно разве что ориентироваться на ощупь, тыкаться в мокрую бумагу, пытаясь понять, что же за учебник всё же увидел свою кончину. Антон хотел уже уходить, даже одна нога успела опуститься на первую ступень, а рука коснуться шершавых перил, как в двух метрах от него зазвонил телефон. Настолько громко, что парень подскочил, оступился и чуть не завалился назад, спасло лишь то, что вовремя вцепился пальцами в дощатую стену. Неужели Рома? первое, что пришло в голову, когда трель звонка не прекращалась уже минуту, словно кто-то на другом конце собирался ждать до последнего, раз за разом вращать циферблат, пока не получит ответа. Волнуется? прошедшие несколько дней хорошо показали, что Рома не такой холодный, каким хочет казаться, так может он переживает? Антон всё-таки не сдержал обещание, так что нагоняя от друга было не избежать. Телефон всё звонил, но мама и не думала идти брать трубку, только звук громче сделала. Ей плевать? А если это из участка? Осознание, что это возможно звонит участковый пришло внезапно, как ливень посреди зимы, и такими же холодными каплями пробралось за ворот кофты. Они что-то нашли? Антон подошёл ближе, задержал взгляд на гостиной всего на пару секунд и поднял трубку. Пластик холодил, показался тяжёлым, словно гантеля, что они оставили в старой квартире, в прошлом. — Да? — голос дрожал, почти незаметно для других, но Антон чувствовал, как слова не хотят выходить из горла. Возможно, вспори он себе глотку, то стало бы легче? Этими самыми ножницами на столе, затупившиеся, ржавые, но… Нет, нет, о чём же ты думаешь? В трубке что-то зашуршало: бумага то, или одежда было не разобрать. А после раздался до боли знакомый голос: — Антон? Прости, я задержусь, только сейчас получилось позвонить. Ты поел? Дверь, окна закрыл? Мама говорила устало, словно могла потерять сознание от утомления в любой момент. А Антон замер. В гостиной погас телевизор. Заскрипел диван. Кто-то тяжёлый, тяжелее мамы, поднялся. Медленно, будто хотел остаться незамеченным. Он потянулся к ножницам. — Ма…– фраза застряла на полуслове, сбивчивое дыхание не давало ей прозвучать. Раздались шаги. Грубая подошва стучала о дерево пола. Один, два… Ноги заработали быстрее, чем голос. Антон откинул трубку, и та повисла на проводе, глухо ударилась о его край. Три шага отделяли его от двери. Он её закрыл? Ручка прогнулась под рукой. Но словно прилипла к косяку, не двигалась, как нарисованная. Уже близко. Ещё немного, и схватит. Антон чувствовал смрад дыхания на шее, холод глаз. Он махнул ножницами, даже не видя, куда бьёт, не целясь. Но уловил, как человек дёрнулся, зажал плечо. И тут дверь наконец распахнулась, в коридор ворвался сквозняк. Антон выскочил за порог, перепрыгнул ступени, заскользил по льду. Шерстяные носки мгновенно промокли, словно он ступил в лужу остывшей крови. Ноги проваливались сквозь снег и острую корку льда, она хрустела, трескалась, не хотела отпускать, сжимаясь вокруг, словно трясина, она царапала кожу, но Антон об этом не думал. Он бежал. Бежал, не оглядываясь, пока сзади ещё звучали шаги: крыльцо, ступени, снег. Они преследовали мальчика до самой дороги, не отставали на ней, словно вот-вот, и за ворот его потянет рука в кожаной перчатке, утянет в лес, в Гараж, да куда угодно, и насадит на крюки, посадит на цепи, и те будут звенеть, как колокольчики, привлекая внимание лесных обитателей. А он истечёт кровью, словно свинья на убой. Антон видел фонари — сейчас они были маяком, путеводной звездой. Целым скоплением звёзд пыльного, оранжевого цвета. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и вот он — посёлок, а там люди, там свет. Там его спасение, не в лесу. Оно в людях, а не животных. Лиса, девчонка, Алиса…кем бы она не была, рядом с ней опасно, так же, как на извилистой дороге, так же, как вместе со Зверем во тьме. А там Полина, там Рома… Полина! Её дом должен быть совсем близко. И как по заклинанию, меж деревьев блеснуло окно. Чуть левее посёлка, в отделении от него, стояла хижина. Внутри мелькали тёмные силуэты. Ноги скользили, но Антон не останавливался, он чувствовал себя спринтером на марафоне, но финишная черта приближалась. Финальный рывок, и он на месте. Сзади дыхание срывалось, хрипело, человек кашлял, словно готов был выблевать лёгкие. Задыхался, не готовый к марафону. Как долго он был там? Как близко подходил? Под ноги упал луч света — это старик открыл дверь, чтобы вынести мусор. — Эй, помогите! — Антон хрипел, настолько, что сам же не узнал свой голос. Такой тихий, сбивчивый. — Пожалуйста… Но его услышали. Старик дёрнул головой, обронил черный мешок. Он вглядывался, присматривался к Антону, словно и не понимал, показалось ему или нет. Но темнота легла на землю плотным одеялом, и слепой старик едва ли мог разглядеть мальчугана, пока Антон не оказался совсем близко. Парень вцепился в дряхлый кардиган, готовый чуть ли не вскарабкаться на старикашку, лишь бы мёрзлая земля исчезла из-под ног. Глаза блестели, на щеках сверкали кристаллы замёрзших слёз, что больше не могли скатываться, застыв прямо на нижнем веке. Антон дрожал, нет, его тело трясло, как на неровной дороге, когда машина скачет по впадинам на ней. — Юноша, что…что случилось? — старик, будто и не замечал преследователя, опустил руку на плечо Антона. Слабо, почти незаметно его ладонь лежала на тонкой ткани домашней кофты. Через неё, как вода в носки, просачивалось тепло. — Господи Всевышний, заходите, не стойте. Его потянули ко входу, в проёме сжалась Полина. — Тош, ты от кого бежал? Даже без ботинок, — девушка огладила его предплечье, но отдёрнулась, когда кончики пальцев коснулись мертвенно холодной кожи. Будто это и не Антон пробежал сквозь лес, а лишь его призрак искал приюта в ночи. — Я налью тебе чаю. Дедушка, наполни ванну, пожалуйста. Старик кивнул и передал парня, как какую-то куклу своей внучке, та не дышала, и их сердца бились в полном диссонансе: одно билось, словно в лихорадке, другое настороженно делало удар за ударом, будто боясь передать даже частичку того волнения, что гнездилось внутри, незванному гостю. Антон сглотнул. Он держался за Полину, не давал отойти ни на шаг. — Я…за мной кто-то гнался. Он…– парень запнулся, когда, обернувшись, не увидел сзади никого. Словно человек испарился в тени. Или спрятался за дерево. — У меня дома…он был, — предложения не строились, мозг, казалось, пульсировал, гнал мысли по кругу так быстро, что не удавалось выхватить ни одной. — Полина… Девушка нахмурилась. Не так, как это часто делал Рома, а вслушиваясь, она выглядывала из-за плеча Антона. Но видела только пустой двор. — Клянусь тебе! Я его ударил, позови дедушку, мы можем его поймать! Полина покачала головой. Она осмотрела его с ног до головы, пристальный взгляд остановился на руке. — Тош, это ты сделал? — быстрый шёпот, так, чтобы дедушка не услышал. О чём она? Антон поднял руку, на которую Полина указала. Бинт слетел, наверное зацепившись за дверную ручку, рана открылась, и редкими струйками из неё текла кровь, уже засохшая от контакта с воздухом. А ножницы он так и не выкинул.