Без масок

Девушка неотрывно следила за каждым его движением, когда он поднимал руку, когда бросил на неё ошарашенный мокрый взгляд, когда распахивал рот, не зная, какие слова подобрать. А что если не поверит? Услышала слухи, а теперь застала его в таком виде? Ответить надо было сейчас же, развенчать даже самое лёгкое сомнение. Хотелось кричать: «Да не сумасшедший я! Хватит глазеть!» и повторять, пока не поверит, но в голову пришло только тихое, даже робкое, оправдание: — Нет же… Полина, пожалуйста, поверь мне, — словно ошибочно осуждённый, он был готов встать на колени, молить о прощении за то, чего не совершал. — Это был волк, не я, а волк, клянусь тебе. Но там…дома, кто-то напал на меня. Я убежал и…позвоните в милицию, пожалуйста. — Волк? Но Антон, здесь же… — Да посмотри ты! Он не дал ей закончить предложение и махнул окровавленной рукой прямо перед носом Полины, словно давая ей лучше рассмотреть царапину. — Она похожа на новую?! — необъяснимая злость заклокотала внутри. Почему все смотрят на него, как на поехавшего? Почему никто не может просто поверить на слово? Девушка сморщила носик, когда запах крови ударил в нос. Тошнотворный, едва отдающий сладковатым запахом подсохшего гноя. Так пахнет в морге, если не заливать его чистящими средствами, не вытирать осадок с носилок. — Я верю тебе, — она сжала краешек его кофты на другой руке, в которой до сих пор были зажаты ножницы. Так осторожно, едва касаясь, словно держала пакет с опарышами и боялась сделать лишнее движение, опрокинуть ползучих тварей на себя. — Дедушка позвонит участковому, а тебе надо переодеться, идём. Улыбка Полины сейчас не была похожа на ту яркую, озорную ухмылочку, что она дарила ему в школе. Нет, это была кривая, ломаная линия: губы сжимались так плотно, что потеряли свой нежно розовый цвет. А глаза блестели. Страх, недоверие: всё это смешалось вместе, но тщательно скрывалось за занавесом сочувствия. Жалости. — Там вода скоро наберётся, а мы у меня в комнате подождем, хорошо? Он кивнул и хотел уже последовать за девушкой, как вспомнил про лезвие в руке. Оно уже согрелось и приятно оттягивало своим весом ладонь. Засохшие подтёки и сгустки алой жидкости, словно клей, не давали металлу скользить. Но ведь здесь они ему не нужны? Там он один, окружённый темнотой и одиночеством, а здесь…здесь жёлтый свет бил в глаза, стены защищали от ветра, Полина смотрела так встревоженно, словно пыталась прочитать его мысли. Но даже сам Антон порой не мог их понять. Он выкинул ножницы. Махнул рукой, и те нехотя выскользнули в проём двери, которую никто так и не закрыл. Воткнулись в сугроб, и только два кольца для пальцев торчали над снегом, блестели от света луны. После этого дверь закрылась на щеколду, немного ржавую, тонкую. Пни пару раз — слетит. Но только после её щелчка Антон смог выдохнуть весь тот воздух, что застрял в лёгких, чуть ли не осадком, словно накипь, оседал внутри. Душил. — Это прямо по коридору, последняя дверь, — Полина прошла мимо него, легко махнув пальцами по оледенелой коже на предплечье. Такое обычное, незначительное прикосновение обожгло, как если бы кто-то потушил об него сигарету, и та бы погасла с шипением, запахом горелой плоти. — не обращай внимания на беспорядок, я убраться после Ромки не успела ещё. Антон прекратил рассматривать семейные фотографии на стенах, взгляд замер на одной из золотых медалей, что свисала с гвоздика на раме. После…? — Иногда приходит, чтобы я ему с домашней работой помогла, — она словно бы наконец смогла пробиться к нему в голову и перехватила мысль до того, как та успела сформулироваться. — Не часто. Обычно просто всё списывает, слово в слово впрямь, и уходит, а сегодня такой задумчивый был. Нервный даже, как джазкор, хаотичный. Вы поссорились? Казалось, Полина, как и Рома до этого, пытается свести тему дальше, как можно дальше от того, что произошло. Словно это что-то изменит. — Нет, — зубы сжались до боли в дёснах. — мы искали следы. Ничего там нету. Она сглотнула, отвела взгляд. — Тебе лучше оставить это взрослым, Антон. Так только сами потеряетесь, — они вошли в небольшую комнату. Дунуло чем-то сладковатым, словно стены сочились малиновым сиропом, и запах толстой пеленой висел в воздухе. — Я серьёзно, Тош. Не надо. Вспомнились угрозы Ромы. Но сейчас, от Полины, они слышались как что-то хрупкое, мягкое. Не разбавленные матом просьбы почему-то казались фальшивыми, словно подготовленный текст, сценарий, в котором Антон не больше, чем один из актёров. Он промычал что-то нечленораздельное, что должно было означать согласие, и оглядел помещение: Тускло-розовые обои с вкраплениями серых бутонов, на полу жёсткий ковёр, точно такой же был у них раньше в квартире, пара тумб, табуреток и прочей мебели, которая не привлекала внимания. Разве что виниловый проигрыватель возле входа зацепил взгляд: блестящая коробочка с множеством кнопок, внутри была вставлена пластинка. Стопка других стояла под тумбой в картонной коробке. Она обещала дать ему пару, но как давно это было? — Сейчас найду, что тебе надеть. Совсем замёрз, наверное, — она остановилась у светлого комода. На нём расползались надписи, засечки, сделанные точно не рукой Полины. Что там было написано? Детские каракули или имена, заключённые в сердечко? — Вот это подойдёт, — Полина вернулась со стопкой из пары штанов, носков и сероватой футболки. Это её? — вы примерно одного роста, так что должно быть впору. Одежда Ромы? Что она делает у Полины в комоде? Даже думать об этом не хотелось, но мысли не спрашивали его согласия и продолжали лезть, выбивать из головы всё другое. Заполонили собой каждую извилину. Антон не успел и слова сказать, как в проходе появился старик. Он улыбался, тянул рот в дружелюбной улыбке, и каждая его морщинка словно старалась всем видом показать благосклонность, но не глаза. Они всё норовили сползти к въевшимся в ткань пятнам крови на вороте Антона. Словно пытался понять, как на самом деле она туда попала. Так делают следователи, когда допрашивают жертву. Хотят почуять ложь. Первым заговорил дедушка: — Ванна готова, юноша. Одежду оставьте в корзине на полу, — улыбчивое лицо слегка дрогнуло, глаза метнулись к Полине. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, что показались вечностью, двумя. Как если бы судья размышлял над конечным приговором. Никаких апелляций, никаких повторных слушаний. На кухне засвистел чайник. — Я выключу, — Полина резко дернулась и двинулась с места, словно кто-то нажал на «PLAY» на панели управления. Она шустро протиснулась между дедушкой и косяком, неловко обернулась на Антона и скрылась за дверью на кухню. Антон вновь посмотрел на старика. — Вы мне не верите? — он говорил тихо, чтобы Полина не услышала за журчанием воды и завыванием ветра снаружи. Его ещё раз оглядели с ног до головы: тонкая ткань домашней одежды облепила тело, как вторая кожа, под носками уже образовалась лужа от растаявшего снега. — Вы очень быстро бегаете, молодой человек. Убежать от преследователя по скользкой дороге, даже не имея на себе ботинок, — старик говорил медленно, в голосе сквозил хрип, тот что есть у всех старых людей. — Никак спортсмен? Ком встал в горле, но Антон побоялся его сглотнуть — так он лишь выдаст своё волнение. Так что он только покачал головой, и очки едва не соскользнули с носа, на что дедушка хмыкнул и дал парню место, чтоб пройти в коридор. Антон остановился возле двери в ванную, ладонь уже легла на ручку, надавила. — Вы сможете позвонить лейтенанту Тихонову? В доме могли остаться улики. — Я позвоню, — бросил тихое старик, даже не смотря на парня. Он стоял к Антону спиной, но и отсюда было заметно, как улыбка исчезла с морщинистого лица. — Обязательно позвоню. После этого повисло молчание, и что-то тревожное нарастало внутри с каждой секундой проведенной в этой тишине сильнее и сильнее, так что Антон отвернулся и почти забежал в ванную комнату. Стоило двери закрыться за спиной, как в лёгкие забился запах ежевики. Он витал в воздухе, смешивался в прозрачном паре и завитками скользил по потолку, оседая там крошечными капельками, а те срывались и падали в горячую воду. На краешке раковины лежало ежевичное, точно импортное, мыло в фарфоровой тарелочке. Аромат кружил голову, словно убойная доза валерьянки. Он раздражал слизистую носа, горла, как что-то инородное, абсолютно чужое. Не этот запах хотелось ощутить. Не химическую приторно-сладкую отдушку, а терпкий дым от сигарет. Чтобы это он поднимался к потолку, окутывал, словно одеяло, дарил защиту, а не требовал её. Не просил бы того, чего Антон дать не может. Он не смог уберечь Олю от маньяка, родителей от перепалок. Не сможет защитить и Рому с Полиной, даже если в руках у него будет нож. Ведь в один момент удача отвернется от него. И что тогда? Сможет ли он и дальше играть роль рыцаря для своей сестрёнки? Или Алиса была права, и он всего-навсего зайчик? Только и может, что поджимать уши и молиться, чтобы шубка затерялась средь снега и веток. Антон посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. По нему стекали капли конденсата, но даже так покрасневшие глаза виднелись по ту сторону. Растрёпанные волосы, листья и иголки путались в них, прилипали к одежде, от которой разило потом и сыростью. Здесь, в этой комнате, среди аромата ягод, чистоты кафеля, под приглушенным светом, всё это выглядело особенно грязно. Словно побитая собака, над которой издевались не один день, он топтался, стыдясь смотреть на себя же. Смог бы он надеть маску героя в нужный момент? Стать тем самым супергероем из западного сериала и скрыть своё трусливое нутро. Смог бы спрятать мусор за блестящей обёрткой, заслужить чужое доверие, любовь? От горячего воздуха по шее потёк пот, заструился вниз под одежду, тонкие струйки защекотали живот, отчего мышцы дернулись. Он закрыл глаза. Вдохнул, выдохнул, и вместе с воздухом на волю просочились и слёзы. Антон всхлипнул, сжал челюсть. Здесь и сейчас ему не за что было хвататься.