Без масок

— С лёгким паром, — раздалось сразу, стоило Антону вернуться в комнату. Полина лежала на кровати, одеяло накинуто поверх светло-лимонной ночнушки с россыпью ромашек на рюшечках воротника. Она обернулась на звук и сейчас наблюдала за Антоном, оглянувшись через плечо. Рука подпирала голову под подбородком, меж пальцев торчала пластиковая белая ручка. Красный колпачок раскачивался из стороны в сторону, словно маятник гипнотизёра, которых часто показывали по Первой программе. Когда Антон подошёл ближе, то заметил и саму тетрадь, куда писала девушка: толстый блокнот с желтоватыми листиками, что соединяло две спиральки. Точно не дешёвый. — Это мне дедушка подарил, — она села, и одеяло сползло с плеч. Рукава ночной рубашки были короткие и едва ли их закрывали. — я пыталась рисовать, — Полина пролистала несколько страниц, а Антону пришлось наклониться, чуть ли не лбами с ней столкнуться, чтобы рассмотреть мелкие рисунки. — но не моё это, не получается ничего. И как-то наш учитель литературы, прошлый ещё, ты его не застал, посоветовал записывать сюда что-то хорошее — ну, как дневник — но это не так просто. Она вернула на ту страницу, на которой остановилась. Там аккуратным почерком синели ровные, словно переливающиеся, как волна, строчки. Неужели стихи? Образ Полины, такой задумчиво-грустной и с пером в руках, отдался уютным теплом где-то в груди. Словно от горячего чая в морозный вечер. С нотками лимона и ромашки, чьи белые лепестки плавают на поверхности. — Хочешь, прочитаю? Меня редко Муза посещает, но сегодня… — она отвела взгляд, снова посмотрела на Антона и вновь отвела. Сам же Антон молча наблюдал за колеблющейся девушкой. Та словно и сама хотела прочитать, но что-то её останавливало. — Ой, ладно, не важно, — Полина всё-таки сдалась и махнула рукой, как если бы это могло стереть её минутное раздумье. Но любопытство уже потекло по венам горячей кровью. Ну не могла же она написать нечто столь волнующее, что девичье сердце заходилось пляской под рубашкой, от чего та слегка подрагивала. Антон понял, что пялится на её грудь, а потому быстро опустил взгляд на одеяло. — Ты раз предложила, то читай. Не томи, — Антон ухмыльнулся, чуть ли не оголяя зубы, но быстро опомнился. Привычки Ромы, словно муравьи, переползали и на Антона. Мама этому не обрадуется, пронеслась удручающая мысль, но не успел он застыдиться, как Полина громко вздохнула и прокашлялась. Она одним ловким движением откинула тяжёлую прядь волос за спину и начала читать, слегка искажая голос, делаясь похожей на героиню дешёвых любовных сериалов, от чего так и пробивало на сдержанный смех: «Иду домой, там пью какао; Грущу я, словно птичка в клетке, Что крылья распахнуть не может; И вот, хочу уже бежать я в Колорадо; Как появилось чудо на пороге; Ножницы обрезали мне крылья; И сжали птичку в кулаке до хруста.» Но стоило Антону дослушать, как веселье испарилось, словно вылетело в окно, просачивались вместе со светом. Он молчал, Полина так же затихла в ожидании комментариев. Даже несмотря на мрачные строки, глаза её горели, как Олины, когда та ожидала получить порцию печенья от брата за завтраком. — Ну, — Антон прочистил горло. Оно неожиданно запершило, как от дыма сигарет. — ты пару раз сбила рифму. Бровь девушки изогнулась, и он понял, что не того она ожидала. Но она заговорила раньше, чем он снова успел раскрыть рот. — Не в рифме дело, Антош. Она — как краски для картины — просто инструмент, а важен лишь образ, смысл, — Полина говорила с придыханием, словно и не ему вовсе. — А ты писал стихи? Стихи были той стихией, которую Антон не мог постичь, сколько бы усилий не прикладывал: слова накладывались друг на друга, темп сбивался уже на второй строчке, а произнесенные вслух, они скорее походили на грохот паровоза, но никак не на соловьиную трель нежного голоса. — Пару раз. Меня тоже Муза не часто посещает, — он ответил первым, что пришло в голову. Ноги, даже в носках, начинали замерзать. Хотелось просто забраться под одеяло и забыться глубоким сном. — Может нам стоит ложиться? Всё-таки школа. И только произнеся слово «школа», он невольно сжался, ожидая услышать упрёки, чуть ли не угрозы, вперемешку с грубой заботой, но ответом ему был лишь кивок. Молчаливое согласие. Так же ничего не говоря, Полина выключила свет, отложила дневник на прикроватный табурет и забралась под одеяло, упершись одним плечом в самую стену. Всё это время Антон только и мог, что нелепо балансировать на самом краешке постели. Контраст между разговорчивым Ромой и замкнутой Полиной сейчас ощутился сильнее прежнего. Рука сжала штанину, пальцы скатали катышек. Один, второй, третий. Он слышал, как сзади шуршат простыни, скрипит пружина матраса, не так, как скрипит у него дома, а более глухо, не врезаясь в перепонку оглушающим лязгом. — Антош, а это правда волк был? Настоящий? Вопрос застал врасплох. Когда он обернулся, то встретился взглядом с Полиной. Та смотрела с нескрываемым интересом, как если бы только сейчас допустила мысль, что сказанное им ранее — правда. — Ну может не волк, а собака большая, — Антон и сам начинал верить, что ничего из ряда вон выходящего, с ходящими на двух лапах зверями, гаражом, окружавшей его тьмой, и не произошло. Но раскрывшийся порез чесался, зудел от попавшего туда мыла. Футболка не скрывала рукава, и они вместе: он и Полина, могли видеть покрасневшую от крови марлю. Под неё он положил салфетку, но даже это не спасёт простыни от алых пятен. — там темно было, и не разглядишь. Дверь захлопнулась, и повезло, что я ветку до этого подобрал. Рассказывать ей про привидевшийся нож Антон не собирался. Ни про него, ни про голубой глаз Алисы за шерстяной маской. — Дверь? — она наблюдала, как Антон ложится рядом, ровно там, где заканчивается одеяло: у самого края. — В лесу? — Да нет же! Ну гаражная дверь. Я наткнулся на него, решил проверить, что внутри. Казалось, повтори Антон эту историю ещё пару раз, и она запечатается уже навеки в его памяти, что и кислотой не смоешь. — Гараж?..– Полина словно что-то вспомнила, но Антон не успел поймать её взгляда, расслышать дрожи в голосе, как та уже отвернулась к окну, будто бы одна из звёзд позвала её с неба. Полина тоже что-то скрывает? Могло ли быть такое, что каждый житель поселка знал не только о легенде, но и о чём то большем? О том, о чём не хочется вспоминать. Знал и не хотел говорить. — Что такое? — если в прошлый раз он позволил Ромке уйти от ответа, отмолчаться, то с Полиной будет проще — она не приставит нож к горлу, почти ласково шепнув на ухо с просьбой замолчать. — Скажи мне. Рома упоминал, что не раз в посёлке появлялась собака, а на следующий день уже вешали новое объявление о пропаже. Ты этого не замечала? Она зашелестела одеялом, перевернулась на бок, и теперь они смотрели друг на друга. Едва ли так близко, как они лежали с Ромой, когда пошевелишься чтобы поправить простыни, как уже заденешь коленом чужой живот, чуть ли не в шею уткнешься. Но даже это сейчас казалось слишком маленьким расстоянием, когда глаза девушки смотрели так пристально, выглядывали что-то внутри его радужки. Но при свете звёзд, даже цвета было не различить. — Это правда. Здесь и раньше пропадали дети, Антон. Исчезали по дороге домой, а после их тела находили спустя месяцы в луже талого снега и грязи, — внезапно раздался низкий шёпот. — Кто-то просто терялся в лесу, кто-то ломал ноги и умирал от холода, но было два случая, — она придвинулась ближе. — при которых тела, словно звери разорвали на куски. Это точно дело рук человека. — Они его искали? Убийцу. — Первое время, а потом решили, что это была голодная собака. Дважды за два года. Естественно, никто в это не верил, — Полина сжала край подушки, носик уткнулся в розовую наволочку. — Дедушка говорил — он тогда часто в посёлок ходил — что они под Новый год пропадали. Когда люди о другом думают и за детьми не следят. Только сейчас Антон понял, что и Вова и Сенечка пропали зимой примерно в одно время: всего за пару недель до праздника. Было ли это совпадением или… — И они сами убегали в лес? Полина покачала головой. Конечно, она не могла знать наверняка, билась в догадках, как и сам Антон. — Была одна девочка, немного старше нас, говорили, что она с другими детьми в снежки играла, забежала за дерево…и не появилась больше. Словно и не было никогда. — Но потом появилась? — ответ был очевиден, но замолчать сейчас — упустить шанс что-то узнать. Девушка откинулась на подушку. Глаза устремились к блестящим соснам. — Весной. Из-за холода тела хорошо сохраняются, но, говорят, её и узнали не сразу, настолько всё… — она запнулась. Стоит ли что-то сказать? Дать понять, что он рядом? Но Полина продолжила раньше. — Настолько это не она была. Места нетронутого на теле не было: вся в царапинах, синяках размером со сливу, без одежды, пальто только. По нему тогда и поняли, кто это. По спине пробежал рой мурашек, будто паучьи лапки липли к коже. — А лицо? Оно?.. — Не было там лица, Антон. Он над ней…словно над куском мяса, — голос девушки сделался прерывистым, словно колеса застучали по рельсам. — Ещё и маска та, дедушка мне её описал, и мне от этого дурно стало, а как же это было там. Тош, это, Господи, что за человек мог сделать подобное? Глаза девушки наполнились не столько жалостью, скорбью к погибшим, сколько холодным гневом. Такими глазами обычно смотрят на предателей: полными разочарования, непонимания и презрения, омерзения от одной мысли, что ты можешь дышать с этим человеком одним воздухом, ходить по одной земле. Но сейчас Антон думал о другом: маска. Девочка с маской. Дыхание спёрло в груди, оно вырывалось сиплыми выдохами. — Что за маска? — слова не похожие на себя. Утробные, отдавшиеся зудом в трахее. — Да карнавальная простая. Уж не знаю, правда или нет, но кто-то вроде её на девочке так и оставил, пока милиция тело не забрала. Больше ему знать не надо было — всё стало понятно. Кроме самой Алисы, что так и оставалось загадкой, даже сейчас. Но… Алиса? У девочки было имя, была семья, родители: помнит ли она хоть что-то? Или воспоминания испарились вместе с пульсом, когда тело покинул последний выдох, может и душа последовала за ним? — А гараж? Она ответила сухо, голос лишён хоть каких-либо эмоций. — А гараж — это просто страшилка. Он дал фразе повиснуть в воздухе, дать настояться, прежде, чем попытаться сменить тему, увести в безопасное русло. — Ты хотела мне что-то сказать? Тогда, по телефону, — осторожно, словно почву проверяет. Шагни не туда — увязнешь. — Завтра, — она отвернулась к стене, натянула одеяло повыше, будто бы стараясь спрятаться от Антона, его вопросов. А вот и нож к горлу, подумал парень, когда из звуков в комнате осталось только тиканье механических часов. *** Антон не знал, сколько времени прошло. Часы были только на кухне, откуда продолжало доносится тиканье стрелки. Полина рядом едва слышно сопела, так и лежа к нему спиной. И если бы не эти редкие вздохи, прерываемые дребезжанием стекла и журчанием воды в трубах, Антон бы и забыл, что в комнате есть кто-то ещё, кроме него самого. Дом словно бы ожил и дышал вместе с девушкой. Прислушайся, замри — почувствуешь, как стены, будто лёгкие, сжимаются, пульсируют, как если бы по ним текла жизнь. Стоило Антону закрыть глаза, вступить одной ногой в Сонное царство, как его вырывал оттуда очередной вдох, очередное неуловимое, но такое ощутимое, движение кровати, шелест веток на улице, хруст снега. И Антон замирал, поджимал хвост, прятал ушки, ожидая когда же. Когда же из самого мрака на него выпрыгнет Алиса с оскалом настоящей дикой лисицы, напоминающим улыбку Чеширского кота. Такую же хищно-радушную, игривую, сбивающую с пути в самые глубокие дебри безумия. Но теперь он знает. Знает, что не в таблетках дело, не в его больном рассудке. Ведь она, девочка с хвостом под шубкой, настоящая, самая, что ни на есть настоящая, как лежащая рядом Полина, как перебирающая его волосы рука Ромы. Но знает ли она это? Помнит ли кем была до того, как пушистая маска приросла к коже, пустила под неё корни так, чтобы намертво, чтобы уже не снять? Антон посмотрел в окно над кроватью. Обратно на него уставилась лишь ночная пустота: деревья плотной заслонкой перекрывали собой небо, и только кудрявые, словно пух, кроны елей подсвечивались белым, как если бы там, на самом верху среди колючих игл, сидели ангелы. Они бы следили за хрупкими людишками, смотрели на их страдания, но даже и не думали бы вмешаться, нарушить прекрасное шоу. Интересно, смотрели ли они так же и за Алисой, когда чужие руки сцепились на её горле, когда из груди выбили последний кислород? Хотелось верить, что нет. Не было их там, а иначе они бы помешали ему, спасли бы невинную душу. Нога затекла, и Антон неловко повернулся на бок. В едва освещённом помещении он зацепился взглядом за свои голубые глаза в тусклом отражении зеркала. Даже без очков он мог разглядеть детали, а если не получалось, там, где света уже не хватало, он мог их додумать, словно картину дорисовать. Но тот Антон, по ту сторону стекла, словно бы улыбался, растягивал свой бледный кривой рот в ухмылке, пока щёки впадали всё сильнее вглубь, становясь похожими на чёрные впадины. Зеркала никогда не были его друзьями. Они показывали слишком много. То, что Антон бы никогда не желал увидеть, вновь и вновь оправдывать белизну своей кожи, темно-синие тени под глазами плохим освещением, а нечеткости черт кривизной поверхности. Словно бы старались вывернуть его нутро наизнанку, показать, как его видят другие, заставить сомневаться. Антон заставил себя отвернуться от ухмыляющегося отражения, перевести внимание на что-то живое. Например дневник. Отсюда можно было подсчитать, сколько страниц Полина уже успела исписать, увидеть, где краешки слегка загибались, а листы теряли форму, словно волны, изгибались в волнистые линии. Что если бы он сейчас дотянулся до него? Где-то внутри может таиться подсказка, и Антон это знал. И словно бы услышав его мысли, что жужжали словно рой пчел в горящем улье, Полина что-то промычала, завозилась, отчего Антон притих, но вскоре успокоилась. «Ну же, Антон, посмотри. Посмотри, и я ничего не узнаю» — слышалось в каждом шорохе простыней, что словно шептали горячим голоском ему на уши. — «Открой его, посмотри» Но это была не Полина, не она давала согласие, а кто-то укравший её голос, отчего тот неестественно дрожал, а слова растягивались. Как если бы Алиса спряталась под кроватью или мигала огоньком глазок из темноты дверного проема. Рука потянулась к тетради. Необычайно тяжёлая, одеревеневшая, как рука марионетки. Но ведь Алисы здесь не было. Ни за дверью, ни за окном или под кроватью — был только Антон и спящая Полина. Дыхание замерло, когда пальцы коснулись шероховатой поверхности обложки. Потянули, и Антон удивился неожиданной лёгкости — не тяжелее самого тонкого учебника по физике, который завалился куда-то за стол уже давно. Она вырвала листы? Плечо загудело от неудобного положения, дневник чуть ли не выскальзывал из коротких пальцев, но Антон не позволял себе резких движений, медленно-медленно сгибал локоть, подтягивая свою цель. Прошёл с десяток секунд, и он наконец прижал тетрадь к груди, словно котёнка, которого чуть не сбила фура на главной дороге. Из-за темноты едва ли можно было что-то прочитать: буквы сливались в одну кривую линию, будто пульс Антона, такой же сбивчивый, размашистый. Пришлось сесть, чтобы свет от звёзд попадал на страницы. Первой записи больше четырёх месяцев. Антон посмотрел только на дату, избегая сам текст, как избегал смотреть на грудь девушки, на губы Ромы. Многие страницы и правда были вырваны. От них остались кусочки бумажки, так и не слетевшие со спирали. Антон пролистал половину, остановившись только на прошлой неделе, но и там Полина писала в основном про школу, дедушку, иногда описывая звуки природы или музыку известных исполнителей, но лишь вскользь, словно бы и не хотела на этом заострять внимания. И когда Антон уже хотел перевернуть страницу, то взгляд споткнулся о знакомое имя: «Опять у Ромы что-то с родителями и он снова остался у меня. Мы пытались сделать домашнюю работу на завтра по английскому, но он постоянно бегал курить, а один раз его даже дедушка застукал. Вот он покраснел тогда!» Про свою семью Пятифан говорил немного и нечасто, только и упоминая изредка отца и его подвиги на войне, но никогда не развивал тему, сразу же находя за что зацепиться, будь то прошедшая мимо одноклассница или шутка Бяши. Стоит ли ему в это лезть? Вся эта ситуация уже показалась неправильной, такой подлой, стоило Антону только открыть дневник, но сейчас… Что бы сказал Рома, узнай, что его друг рыскает у него за спиной, роется в самом грязном белье? Но он не узнает, успокаивает себя Антон. Ни он, ни Полина, даже луна не видит, чем он занимается, из-за занавеса крон. Антон перевернул ещё пару страниц, остановился на предпоследней. «…у гаражей» будто бы выделялось специально для него жирной линией от новой ручки. Облака плыли по небу, и свет то исчезал, то появлялся вновь, и некоторую часть написанного пришлось додумывать самому. «Какой же всё-таки странный этот Антон. Зашуганный весь такой, как зайчик. Неудивительно, что Рома на него внимание первым обратил, но я думала, они подерутся, а тут…» Возле текста на полях расцвели маленькие цветочки. Длинные, задумчивые штрихи — полная противоположность тому, как рисует Антон. «…и после школы я снова шла одна…» — он вернулся к тексту, пропустив нудное описание дня. — «…но сзади снег не переставал хрустеть, как если бы там шёл кто-то. Всего в паре метров от меня. Такие тяжёлые шаги, и я сначала думала, что это кто-то из учителей, но человек приближался, я не выдержала и побежала к мосту. Он отстал, и я только тогда смогла обернуться: никого. Но вместо шагов, загремело что-то у гаражей. Громко так, ужасно громко, словно собаки по металлической двери скреблись. Всё быстро затихло, до сих пор жутко от этого.» Антон вчитался ещё раз, посмотрел на дату: буквально через день, когда Оля исчезла. Был ли это похититель, что дал Полине убежать? А дальше всё заканчивалось тем самым стихом, что жутко контрастировал с прошлой записью. Читать его не хотелось. Дневник вернулся на своё место, а Антон был готов взвыть от досады. Ничего. Ничего кроме чертового гаража! Тот ли это, что разнесся по селу легендой, или обычная постройка — значения не имело. Само слово каждый раз поджигало фитиль, где-то внутри, но тот гас быстрее, чем Антон успевал взорваться. Хотелось ругаться, шипеть проклятия в ночь, кидаться самыми красочными оскорблениями в темноту леса, пока она не решит ответить, пока не перестанет притворяться, что не таит в себе монстров, не даёт приют убийцам. Если бы тьма была человеком, если бы в её жилах текла кровь, а грудь вздымалась от дыхания, Антон бы не позволил ей существовать. Выдрал бы глаза голыми руками, чтобы пальцы просачивались в яблоко, словно в растаявшее на солнце масло, пока та не завизжит о пощаде. Пока не вернёт ему сестрёнку, прекратив играть с ним в кошки-мышки. Будто бы услышав его, ветер завыл громче, а облака сбежались над окном, окрасив комнату в синий. Ангельское свечение исчезло с вершин крон. Из горла вырвался хриплый смех. Тихий, без капли веселья или радости, похожий на посмертные вдохи тонущего человека. Как же он устал. *** — Вот это снега намело! Раздался рядом пораженный восклик Полины, когда они втроём, вместе с её дедушкой, переступили порог дома. Антон что-то согласно промычал, даже не смотря в её сторону. Он рыскал взглядом по белым холмам, искал металлический блеск колец с рыжими крапинками ржавчины, но нигде не мог его найти. Правда, что ли, замело? Вспомнился резко исчезнувший темный силуэт, скрывшийся за одним из деревьев. Мог ли мужчина вернуться позже, чтобы скрыть улику? Если так, то всё произошедшее правда. Чистая, как кристалл сосульки, свисающей с крыши. За ночь снег успел подтаять, и теперь дорогу покрывал тонкий слой льда, идти по которому было почти невозможно, но ведь лёд был и вчера. Разве смог бы он убежать по такой дороге от взрослого человека? Было ли это простым везением, или запутанным планом, где его медленно, но верно вели в тупик? Даже сама ночь словно чего-то ожидала, поддавалась как новичку в шахматах, в которые Антон так и не научился играть. Стоило попросить папу объяснить, обречённо подумал парень, а на заднем плане всё так же жужжал голос Полины. Мелодичный, сладкий, как мёд, на который слетелись мухи и теперь откладывали в нём личинки. Антона передёрнуло, он прислушался ещё раз. Теперь вдумывался в каждое слово, словно она — учитель, читающий текст диктанта. Ловил каждый звук, пробовал его на вкус, стараясь уловить тот щекочущий нос аромат, привкус, что оставался на языке, стоило Полине остановиться рядом всего пару дней назад. Но что-то было не так. Конечно, от неё всё ещё пахло и ежевикой, и душистым мылом, и лёгкими нотками древесины от старых книг, но всё это больше не раззадоривало сердце. Неужели шок? Или свою роль сыграла потёртая одежда, которая не должна была быть у девушки? За ночь его вещи не успели высохнуть, да и идти в школу в пижаме было смешно. Засмеяли бы ещё у самых ворот, наградили бы недельной порцией тычков и смешков. Так что сейчас кожу грела поношенная толстовка Ромы и такие же старые спортивки, только куртка принадлежала Полине, отчего рукава едва ли доставали до запястий, похожие на обрубки, а молния не желала застегиваться на плечах парня. Оставалось лишь скрестить пальцы и молиться, чтобы никто из учителей не стал задавать лишних вопросов, не отчитал бы перед всем классом. — Сегодня участковый приедет, да? Ты только ничего не скрывай, хорошо, Антош? — она даже не ждала ответа, продолжая сыпать на него наставлениями и советами, словно сама каждую неделю встречалась с кем-то из участка. — Мы почти дошли уже. Отсюда и сами сможем, правда? Они остановились на мосту. Отсюда за жилыми домами виднелись покатые крыши гаражей. Не знающий человек мог бы и подумать, что это продолжение улицы, другие дома. Но нет, та часть едва ли кем-то посещалась, разве что хулиганы время от времени забегали туда, чтобы незаметно выкурить сигарету или забраться на черепицу, раскинуть руки и погреться летом на солнышке, как сказала ему Полина. Может, и Рома с Бяшей туда ходили? Слышали что-то? — Полин, а ты у гаражей не бываешь? С Ромой там, например, — слова давались сложно, Антон будто бы забыл, как строить предложения, не спотыкаться о каждую букву. Девушка повела носом, даже, казалось, закатила глаза, презрительно фыркнув. — Туда никому ходить не стоит: собак бешенных много, да и гуляют всякие, как Семён. Подкараулят, и поминай, как звали, — они стояли возле перил, откуда виднелся тонкий ручеёк, почти полностью обратившийся в ледяную гладь. — А Рома здесь вообще при чём? Такое чувство, будто вы поспорили на что-то, колись, это так? Антон нахмурился. О чём это она? — Да нет, просто вы вроде хорошо общаетесь, — он пожал плечами, так и не понимая, что Полина от него хочет услышать. — А вы то с каких пор «хорошо общаться» начали? Знакомы всего ничего, а он тебя ещё и избить хотел! — она скрестила руки на груди, глазки смотрели строго, почти осуждающе. — Подожди…ты об этом знала? — Не…нет я, — уверенности в голосе поубавилось, она затрясла головой, и пара прядей упало на глаза. — Не в этом дело! Он мне много чего говорит…говорил. И про тебя всё рассказал. Девушка всеми силами старалась сменить тему, перевести его внимание на что-то другое. Но она знала. Знала, что тогда Семён собирался его подловить, и ничего не сказала! — Что именно? — воздух едва ли проходил сквозь сжатые зубы. Что-то злое клокотало внутри, желая найти выход. Но он не даст. — Скажи честно: я тебе нравлюсь? И тут… Антон не знал, что ответить. Сказать да? Сказать нет? Убежать, как он делает это всегда? — Давно? — ноги были готовы дать деру, даже если бежать придется в лес. — Как давно, он тебе это сказал? — Пару дней назад, — она подошла чуть ближе, на губах цвела робкая улыбка. — Ты не волнуйся, я никому не скажу! Только между нами. Её румянец обратился в рубиновый. Полина быстро поправила чёлку, и, словно бы нарочито смущённо, заправила её за ухо. — Я этого и не боюсь, просто…– рука сжала потрескавшиеся перила, и те скрипнули, как готовый треснуть карандаш. — Как бы так сказать… — Не надо говорить, — она покачала головой и, прежде, чем Антон сумел что-то сказать, шагнула к нему. — Я всё понимаю. Руки в розовых варежках опустились на плечи, она встала на носочки, даже без особой разницы в росте, и поцеловала его. Робко, словно и не губы его касались, а бутоны цветка. Шелковисто, как дуновение ветра. Но Антон замер. Встал столбом, чуть ли не по швам руки выпрямил. Он посмотрел на краснеющее лицо девушки, растерянно забегал глазами по округе в попытке найти то, на что можно отвлечь Полину. И нашёл. У самого края моста, сжимая в пальцах тлеющую сигарету, стоял Рома. Пепел падал ему на рукав, скатывался под ноги, как цветки вишни. Он смотрел на них сощурив глаза, рот слегка приоткрыт в немом вопросе. Серые глаза встретились с голубыми. В них плескался жидкий, как ртуть, гнев. Едва ли в темноте можно было что-то рассмотреть, но даже так Антон видел, как брови парня дернулись, челюсть сжалась плотнее и желваки заходили под кожей. Сигарета смялась под его пальцами с тихим треском, наверняка обожгла ладонь, но Рома откинул её в сторону, словно бы и не заметив боли. Он продолжал смотреть прямо на него, но никакой угрозы Антон не чувствовал. Как если бы ярость предназначалась не ему и не Полине. Но кому тогда? Неловкое касание губ длилось всего несколько секунд, даже поцелуем назвать это было сложно, но Рома ждал до последнего, пока девушка сама не отпрянула, засмущалась лишь сильнее, вперив взгляд в пол. — Ты прости, я не умею целоваться, — она проговорила, почти прошептала, так и не смотря на него. Но и сам Антон смотрел в другую сторону, на Рому. — Нам наверное надо уже… Антон? Она заметила, что парень не слушал. Засунула руки в карманы пальто, и плечи её напряглись, как деревянные. Он посмотрел на девушку. — Слушай, Полин, ты мне правда нравишься, но не так, — в память всплыли слова Ромы, которые он произнёс ещё тогда, у Антона в комнате. Когда они впервые поцеловались. — ты красивая, добрая, но…это не то «нравишься», понимаешь? Сзади раздался звук удаляющихся шагов, снежинки едва слышно трескались под лёгкой обувью. — Я никому не скажу, обещаю, — он развернулся, чтобы догнать Рому, что теперь виделся черным пятном под жёлтым фонарём, но его остановила настойчивая хватка на запястье. — Чт?.. — Нет, Подожди! Я ведь и сама заметила, что не безразлична тебе, Антош, — она сжимала его за виднеющийся из-под короткой куртки рукав толстовки. — Ты мне тоже нравишься, и… Вырвать руку или дать договорить? — Мы, конечно, знакомы не так много, но если ты можешь якшаться с… Закончить он ей не дал. Дёрнул плечом, скидывая цепкие пальчики, и побежал за замыленным силуэтом, что уже дошёл до школьных ворот.