Без масок

— Рома! От бега по рассыпчатым сугробам дыхание сбилось, ноги застревали в снежных ложбинках, отчего ботинки всё норовили слететь и остаться в незатейливом капкане, но Антон двигался дальше, быстрее, уже почти поравнявшись с другом. — Ром, — вырвалось сухим кашлем из раздраженного морозом горла настолько тихо и хрипло, что Антон сам едва ли смог распознать то, что сказал. Они уже были на школьном дворе, стремительно приближаясь ко входу, где столпились кучки школьников: их одноклассники что-то сонно ворчали, рядом скакали переполненные энергией первоклашки, а старшеклассники как обычно столпились чуть поодаль от окон. Затеряйся Рома среди всех этих шапок с помпонами, громадских рюкзаков и гоняющийся друг за другом детворы — Антон бы уже не смог за ним угнаться, а до уроков оставалось всего ничего. Не девчонка же! Могли бы и после урока поговорить, думал про себя Антон, но ноги не слушались, неслись всё быстрее. Ещё чуть-чуть и Ромка скроется за дверьми. А там одноклассники, там прожорливая Катька и снующие учителя, что точно не побрезгуют пустить слушок: «А вы знали, Петров то с хулиганами связался! Такое не допустимо!» уже слышался ему голос Лилии Павловной из телефонной трубки, причитающий о убитом будущем милого, способного мальчика, пока мама слушает это всё, уставившись пустыми глазами в окно. Корит себя за глупую молодость. — Да подожди ты! — рука наконец вцепилась в краешек куртки, и Рома остановился, но не чтобы посмотреть, обернуться таки на Антона, а поздороваться с ждущим парня Бяшей. Тот облокотился на колонну у ступенек, из кармана торчала пачка дешевых «Прима», наверняка украденная из отцовского пальто. — Эй, надо поговорить. Мертвой хваткой он удерживал друга за плечо, но тот и глазом не повёл, внезапно став до боли в сердце похожим на обиженную Олю. — Ромк, ты чё, на, оглох? — Бяша хохотнул, непонятливо зыркнув на Пятифана. — Курить пойдешь? Ща матеша, всё равно дрыхнуть будешь. — Зава… Только Рома открыл рот, чтобы послать бурята в одно из известных направлений, как Антон схватил парня за капюшон, настойчиво потянув к углу школы, где их уже не увидят. — Мы быстро, Бяш! Ром, надо поговорить. Послышался треск швов, те рвались, выпрыгивали из жёсткой ткани, но сейчас Антон об этом не думал, оттягивая возмущающегося парня подальше, особо не разбирая дороги, отчего Рома чуть ли не назад заваливался. Он спотыкался о кочки, скользил по льду и едва ли не рычал, покрывая матом и Антона и весь его род по десятое колено. — Мать твою, сука, отпусти! Или давно по харе своей смазливой не получал, пидорас?! — кулаки летали в опасной близости от лица, но ударить или схватить Антона, что тащил парня, как мешок с картошкой, всё никак не удавалось. Рык смешался с шипением, и, словно разъяренный хорёк, Рома клацал острыми зубами. — Я тебе почки отобью, скотина, неделю кровью ссать будешь, блять! — Да тише ты, блин! На них теперь смотрел весь двор, кто-то даже выглядывал из окон. В каком-то торжественном ожидании, словно зеваки заставшие экзекуцию, ждали, когда же лезвие опустится и чья-то голова покатится с эшафота. Но Рома словно бы и внимания на людей вокруг не обращал, позабыв про их игру в прятки. Никто не знал, в чём дело, но ещё немного и Пятифан бы и сам преподнёс им всё на блюдечке, так что Антон, не мешкаясь, зажал тому рот пушистой варежкой Полины. Осторожно, не столько затыкая, сколько прося помолчать. Кое-как они всё-таки завалились за угол, скрываясь от ненужных свидетелей. Антон подтолкнул парня к стене, где красовался уже выцветший и поплывший висельник. Как бы и мне здесь не закончить, проскочила мимо мысль. Только сейчас Антон осознал, что преимущество было не на его стороне: разница в силе и наличие ножа-бабочки в Ромкином кармане уверенности не придавали, и Антон вполне мог получить лезвие под ребро, или того хуже, в горло. Но даже так, дрожа и задыхаясь, он не собирался сдаваться без боя. — Выслушай меня, пожалуйста, — ладони упёрлись по обе стороны от лица Ромы, он шептал едва слышно, чтобы чьи нибудь, не важно человеческие или лисьи, ушки не смогли их услышать. — Я и сам не ожидал. Это ведь она! Полина! Рома скривил рот в едкой, обжигающей, словно фитиль сигареты, ухмылке. Он и сам весь запыхался, покраснел, а ноздри раздувались, как у разъяренного быка перед мельтешащей тряпкой. И только глаза подозрительно влажно блестели. — О, правда, Тох? Я то, блять, долбаёб, не понял, с кем ты там засосался! Думал, алкаш местный, а тут «она», — вместе со словами в плечо прилетел грубый тычок, настолько неожиданный, что Антон прикусил язык, когда зубы резко сжались. Рома лишь намекал, что сейчас лучше уйти с дороги и не наживать проблем, но Антон не двинулся с места. Он не сбежит. — Толкайся сколько душе угодно, я не уйду, пока ты не дашь мне нормально всё объяснить, — голос на удивление звучал сдержанно, почти сурово, в него не просочилась ни одна из жалящих до слёз эмоций. — а там хоть нож в печень. Ухмылка сползла с лица Ромы, обратившись в кривую линию. Он секунду обдумывал услышанные слова, словно сказанное стало для него неожиданностью, как прилетевший в живот пинок, когда ты ждал кулак в челюсть. — Правда? — он вскинул брови в притворном удивлении, но даже за этой маской Антон словно бы начинал видеть что-то горькое, что плясало глубоко в бездонных зрачках. Зеркало души? — Вы только посмотрите: Антошка, то у нас, яйца отрастил! Очередной толчок, но в этот раз Антон уже не удерживает равновесие, улетая в сугроб. От тяжёлого падения в ушах зазвенело, и от этого мерзкого, словно бы оглушающего, звука в глазах выступили слёзы. Он незаметно их смахнул, как если бы вытирал лицо от капелек растаявшего снега, но и этого хватило, чтобы Рома замер. Прищурился на мгновение, почти сделал шаг к Антону на встречу, чтобы протянуть руку, но быстро опомнился. Руки скрестились на груди, усмешка украсила угловатое лицо. — Ан, нет, показалось, — Рома пожал плечами. Он фыркнул глухое «Бывай» и немного помедлив направился из-за угла. Но Антон, словно змея, извернулся на снегу, цепляясь пальцами за спортивки. Потянул на себя, утягивая в тот же сугроб. — Сука! — парень вывернулся из хватки, замахнулся локтем, и в Антона полетели комья снега. Они забились в рот, в нос и растаяли на очках, оставляя после себя грязные разводы. — Думаешь не въебу, а, скотина очкастая?! Каждое слово отдавалось глухой болью глубоко в внутри, расцветая почками обиды. Сжав зубы, Антон так же замахнулся снежком, что прилетел Роме аккурат в лоб. Тот ойкнул и повалился на локти, чем Антон воспользовался, залезая поверх, придавливая собой, что теперь его смахнуть мог только нож, который выкатился на землю и блестел в полуметре от них. — Нет, — Рома пытался извернуться, скинуть с себя, но ноги предательски скользили по льду, вновь и вновь роняя парня на землю, не давая найти опору. — Давно бы ударил, если бы хотел. Разве не так? Слова будто бы зажгли в Пятифане огонёк, что вспыхнул на долю секунды, за которую парень успел замахнуться, но она прошла, и кулак лишь сжался на вороте Антона, дёрнул, мстя за вырванные стежки. Рома потянул куртку вниз, и та съехала, остановившись на сгибе локтя. Только бы не прошёл кто, молился всем известным богам Антон, кидая быстрые, почти панические взгляды на виднеющиеся ворота школы. — Ты ебало то закрой, Тош! Решил блять на два фланга играть?! То-то ты Катьку облапал в первый день, а Бабурин, чё, не в твоём вкусе был?! — голос Ромы сбивался, то ли от неудобной позы, то ли что-то из глубины начинало медленно всплывать, встав комом в горле. — Так ты только скажи, мы ещё кого нароем тебе!.. — Прекрати, — Антон со всей силы впечатал кулак в грудь Пятифана, но от холода мышцы не работали, едва ли позволяя сжать пальцы. — Всё ведь не так! Ты сам, ты сам ей…– по щеке побежал горячий ручеёк. Антон снова вытер его, царапая кожу льдинками на варежке. Рома молчал. — Это ведь ты сказал, что она мне нравится! А что я должен был сделать? Признаться, блять, что я не её рядом видеть хочу?! Ругательство вылетело незаметно, и впервые Антону не стало за него совестно. Даже когда Рома раскрыл рот в изумлении, не то поразившись мату, что впервые слышит со стороны друга, не то просто выпав в осадок с такого неловкого признания. Они так и лежали: Антон на Роме, Рома на промерзлой земле. Взгляды сцепились так же, как и конечности, что путались меж собой, вырывая тихие проклятия изо рта Ромы. На них черными впадинами глазели окна классов — любой мог подойти и выглянуть во двор, увидеть их в таком смущающем положении, пожаловаться дежурному, ведь уроки уже начались, и тогда проблем не оберешься. Точно к директору вызовут. — Ты щас, сука, что спизданул вообще, сам-то понял? — голос Ромки вернулся в норму. Прокуренный, слегка хриплый, он больше не пытался ударить поглубже, порезать без ножа. Хлопья снега оседали на кончике носа и какое-то время ещё не таяли, давая Антону за что зацепиться, избежать зрительного контакта, когда весь запал потихоньку утекал, словно дождевая вода в отверстия люка. — Нахер мне ей что-то говорить, придурок? Чтоб вы потом, как голубки, в обнимку спали, а ты у неё одежду стрелял? Это ж Полинкина. Он кивнул на куртку и, будто бы впервые, остановил взгляд на своей же тёмно-синей толстовке. Единственный барьер, который сейчас защищал левое плечо и грудь от морозного воздуха, но ткань была не зимней, и ветру ничего не мешало просачиваться сквозь неё, облизывать тело своим колючим языком. — Она ж, блять, летняя, — Рома грубо натянул съехавший край куртки назад, но даже так было понятно, что та не застегнется. — Удивительно, что она её оставила. — Я так понимаю, мы теперь квиты, да? — им обоим придется ещё многое друг другу объяснить, но не сейчас. Позже, когда никто не будет следить хитрыми глазками из-за кустов, а над головой не будет окон в переполненные классы. Рома фыркнул, откинулся на локти. — Пониматель, блять, нашёлся, — он всё так же смотрел на свою одежду, словно бы вспоминал те времена, с которыми она связана. Поношенная, заштопанная по бокам и на рукаве, у неё точно была своя история. — Объясняй давай. Рука описала в воздухе неопределенный жест, давая право голоса, и Антон притих, подбирая слова. С чего начать? Зайти издалека или просто вывалить факты? Стоит ли говорить про дневник, Алису, ножницы? — Ладно, так…– Антон всё ещё не пришел в себя от резкой смены гнева друга на такую же прямую покладистость, тот словно и сам смог свободно вдохнуть, когда отпала необходимость махать кулаками. — После того, как мы разошлись, я пошёл домой. Сначала думал, что это мама вернулась, так что даже не проверял, а потом она позвонила мне на телефон, и…ну, не она это была. Мужчина, высокий, в тяжёлых ботинках… — И он…он что-то с тобой сделал? — Рома не шевелился, его губы едва двигались, почти выталкивая слова. — Антон, мать твою, этот урод что-то сделал?! Антон дёрнулся, когда в уши врезался оглушающий крик. По спине побежали мурашки, стоило ему лишь в мыслях вернуться туда, в темный коридор, когда звук от телевизора внезапно затих. А потом шаги, шаги, и вот дыхание, горячее и хриплое, уже шевелит волоски на шее. — Нет, — он замотал головой. Нельзя паниковать, нельзя. — Но я его задел, ножницами, они там на столе лежали. Там всё в крови было, моя рука и…и пол наверняка, я побежал, — он сжал куртку Ромы, пальцы болели от напряжения, побелели, словно у покойника. — Я не знал, что Полина живёт так близко, а он был за мной, я чувствовал, как он был за мной. Так близко, Ром. Ещё бы чуть-чуть и… Плечи задрожали, перед глазами выросли темные, как смола, деревья. Они тянулись к небу, заслоняли собой луну и звёзды, прятали от него дорогу, вели в ловушку. Но должен ли был капкан захлопнуться вчера? Смотрел ли на него кто-то из леса, скрывшись за сугробом, чётко ведя его по нужному маршруту? — А потом я увидел дом, — Антон выдохнул, прикрыл глаза, ощущая, как чужая рука опускается на спину, проводит пальцами под самой кромкой куртки, забирается внутрь, словно порыв ветра. Теплый, нежный, совсем не колючий, ветер. — Они разрешили мне остаться. Но я потерял ножницы, выкинул их перед входом, а он должно быть их забрал. Мне ведь поверят, а, Ром? Скажи, ты мне… — Я тебе верю, Тош, — Рома ответил мгновенно, ни секунды не ушло на размышления. Серые глаза смотрели куда-то сквозь Антона, представляли ночной лес. — Если ты его ударил, и на пол должна была пролиться кровь, не только на ножницы. Ты видел его лицо? Рожу этого ублюдка, чтобы я знал, кого мне скормить псам. Пугающе спокойно, почти холодно звучали его слова, но сердце, которое Антон чувствовал сквозь ткань вязи, заходилось в бешеном ритме, того и гляди вырвется наружу. Его пульсация шла в диссонанс с голосом Ромы, словно бы кто-то поставил неправильную дорожку на фильм. — Возможно, тот же, кого мы видели в лесу. Я ведь и до этого его заметил. И конфеты эти, точно такие же обёртки были и под окном Оли, — дыхание спёрло. Антон нагнулся, почти лёг на парня, желая почувствовать живое тепло. Рома втянул воздух сквозь зубы, но лишь сильнее прижал Антона за шею, словно бы удерживал от побега. — Это ведь он, да, Ром? Оля у него, я точно знаю. Может если бы он поймал и меня… — Блять, завали! Сука, ты о чём, Антох?! Я тебе уже, мать твою, говорил: поймают тебя — я, скотина, пойду за компанию! Что ты против мужика сделаешь, а?! — Рома внезапно замахнулся, кулак прилетел в землю с глухим стуком. Ещё раз, и ещё. Парень замахивался по снегу, словно в его голове это была не просто грязь, а как если бы каждый удар приходился в чужое лицо, выбивал нос, зубы, те бы вылетали с корнем, падали на заснеженный асфальт, а позже их бы подбирали вороны, уносили в своё гнездо. Раз за разом, пока от лица не останется кровавое месиво. — Блять, блять, блять! — Эй, Рома! Нас же заметят! — Антон огляделся на окна. Слишком страшно было останавливать летящий кулак, даже если целью был и не он. — Да насрать! Ты хули мне не позвонил?! — удары остановились, хватка вернулась на горловину, подтягивая ещё ближе, пусть дальше и некуда, Рома прижал его сильнее, он дрожал не хуже Антона, голос осип от холода. — Клянусь, Тош, я его нахуй урою. Глаза выколю, за тебя, за Олю. Только не суйся, останься у меня, я поговорю с родаками, пожалуйста, Антон. Остаться? Но если Оля сможет вернуться сама? Если ей удастся сбежать ещё раз? — Я не могу, ты ведь понимаешь. Что если она… Договорить ему не дали. Рома впился в его губы, обжигая табачным привкусом. Поцелуй совсем не похожий на их прошлые или на Полинин: осторожный, но настойчивый, похожий на просьбу. Остаться, довериться и дать защитить. Мозолистые грубые пальцы забрались под ворот, поцарапали ногтями, едва заметно, слабо, но на обледенелой коже это движение показалось глубоким, словно они пробирались внутрь, пачкались в крови, тянулись к самому сердцу обходя позвонки, ребра. Они оба не закрывали глаз, только веки слегка опустились. Закрой глаза — исчезнет, раствориться вместе с хлестким ветром. Антон сминал чёрную куртку, хватался, боясь отпустить. Он отвечал робко, щёки и уши наверняка полыхали алым, сгорали, охваченные огнём. Сердце под ладонью трепетало, как птица в клетке, бьющаяся о его прутья не в силах вырваться, упорхнуть к пушистым облакам. Он отпрянул первым, когда воздух закончился, а дрожь в руках превратилась в тремор. Мороз раскалял слизистую, и, казалось, подожди пару минут, как из носа хлынет кровь от острых краёв снежинок. Вес руки со спины никуда не делся, а словно бы наоборот стал лишь ощутимее, удерживал, как камни, удерживают севшую на мель лодку. — Почему ты был один? Где родители? — было первым, что сказал Рома, когда дыхание пришло в норму, больше выдохи не спотыкались о вдохи. Он уткнулся в складку капюшона Антона, зарылся носом в мокрую ткань, вдыхая запах ежевики, сырости, пота. Словно пёс, встретивший хозяина впервые за долгие месяцы, льнул ближе, жался сильнее. Что он мог на это ответить? Рассказать про отца и то, что мама сейчас скорее всего ночует у сестры, как делает это всегда в попытках забыть о своей жизни, будто и нет тут ничего: ни отца, ни дома, ни Антона с Олей, а она — маленькая девочка, вновь вернувшаяся к себе в комнату. Закрой дверь, занавесь шторы, и для всего мира ты исчез. Что бы ни произошло, оно там, а ты здесь. Встречалась ли она с отцом, или они даже не виделись, а теперь каждый засел в свой угол, надеясь спихнуть проблемы на другого? В итоге скидывая всё на самого Антона. — Не думаю, что она собирается домой сейчас, — он натянул слабую улыбку, стараясь не выдать всю ту желчь, что плескалась внутри. — Мама думает, что дома отец, а отец думает, что дома мама. Такое уже было, не здесь, а в городе. Я даже не знаю, куда можно позвонить, и Оля всегда этого боялась: думала, что они забыли про нас, но потом, конечно, кто-то замечал, звонил им, и нас задаривали конфетами, мне даже солдатиков купили. Дорогие. Рома слушал молча, зубы впивались в, и так красную, кожицу губ, раздирали мясо резцами. Он ждал, пока Антон закончит, прежде, чем тихо спросить: — А ты? Ожидаемый вопрос, даже очевидный в такой ситуации, но Антон всё равно не знал, как ответить. Хотелось отрицать, строить из себя глыбу и рыцаря, но горячие искорки внутри не давали этого сделать. Всё его нутро было против такой наглой лжи. — Не знаю, я уже ничего не знаю, Ром, — он прижался к холодному вороту куртки. Пальцы на ногах немели, пальцы не слушались, но сдвинуться сейчас — означало упасть в пропасть. С концами, безвозвратно. — Хочу, чтобы всё стало, как раньше. Ещё тогда, когда Оля была крошкой, а они любили друг друга. Когда я просыпался под шум телевизора из соседней квартиры, а засыпал под сопение Оли рядом. Тогда, когда всё было хорошо, понимаешь? Это…это очень эгоистично? У шеи раздалось приглушённое мычание. Рома повёл носом, оставляя короткие поцелуи на коже. Знал ли он, каково жить среди бетонных многоэтажек, не стихающего гула машин? — Нет, Тош, совсем нет, — он говорил тихо, почти невнятно. — Если уж твоим родакам так надо ошиваться здесь, то забери сестру и валите отсюда вместе. Поступишь там в университет, или ещё куда, будешь картины малевать. Приезжать на каникулы, чтобы я тут совсем не загнулся. Клёво же? — Ты хочешь остаться здесь? Слишком рано они говорят об этом, слишком далеко в будущее смотрят, хотел сказать себе Антон, но фраза казалась неправильной, слишком натянутой. Ведь если не сейчас, то когда? Будет ли у них завтра? А если он умрёт сегодня, или через неделю? Если сейчас рано, то тогда…тогда будет уже поздно — Не хочу но…я принадлежу этой дыре, Тох. Найду работу в ближайшем городе, чтобы на автобусе, — и снова этот задумчивый голос. Такой же, какой Антон постоянно слышит от себя, раз за разом повторяя легенду про родителей, перевод по работе. С долей обречённости, отсутствия выбора. — Всегда хотел с тачками возиться. А там и деньжат накоплю на… — Бумер? — Антон едва ли сдержал улыбку, когда Рома отстранился и неверяще заглянул ему в глаза. Вместо ответа он лишь пожал плечами: «это было просто», а Ромка пусть и посмотрел недоверчиво, ничего не сказал, только весёлое фырканье сорвалось с губ. — Прокатишь? Думаю, я бы даже смог порулить — отец как-то показывал что там, да как. Рома смотрел на окна. Так лениво, незаинтересованно, даже увидь он там кого, наверняка бы, не задумываясь, ответил на заинтересованный взгляд выставленным средним пальцем. — Ещё чего, — он хохотнул, рот растянулся в нахальной улыбке. — а прокачу, только если красный диплом предъявишь — плата за проезд, так сказать, ты уж не обессудь — так что ты не отлынивай там, — в лоб прилетел слабый, звонкий щелбан. — ботан. Парень попытался выскользнуть на волю, но, естественно, вырваться из-под Антона раньше, чем тот закидал его снегом, не успел. *** В школу зашли они под конец первого урока, когда стрелка часов стремительно близилась к 8:45. И если Антон скользнул внутрь, словно мышь, и вертя головой в надежде заметить дежурного учителя раньше, чем тот заметит их, то Рома шёл сзади вальяжно, отряхивая промокшую шапку, с которой стремительно стекала вода. Капельки задерживались на носу, скатывались по щекам и срывались вниз с подбородка, разбиваясь о бетонный пол. Казалось, он каждый вторник и четверг приходит ко второму уроку, больше не считая это чем-то непозволительным. Должно быть, и родители уже смирились. — Тише ты! Заметят, — Антон дёргано обернулся на друга, когда тот закинул портфель на подоконник, и тот приземлился с грохотом и дребезжанием стекла. Парень судорожно завертел головой, ища пути отступления, если на шум кто-то выйдет. — Дык, нас по-любому заметят, Тох. Ща звонок будет, забей, — Рома похлопал рядом с собой, теперь он и сам залез на выступ, скинув верхнюю одежду болтаться на батарее. — Размерчик не твой, кстати. Свисающий спортивный костюм болтался, словно мешок, даже с закатанными рукавами, он выглядел гигантским. Штаны постоянно спадали, и затянутая до максимума резиночка никак не помогала, только больно впиваясь в живот. — Лучше, чем в домашней, — за окном начался снегопад, и как же хорошо, что они успели зайти в помещение раньше. Иначе не только Ромке бы сидеть промокшим до ниточки. — После уроков приедет участковый, — Антон сцепил руки на груди, вглядываясь в вихрь урагана. — дедушка Полины ему позвонил, но я не знаю, о чём именно они говорили. Кажется, он мне не поверил. Рома облокотился на окно, будто бы то было просто прозрачной стеной и не могло разлететься вдребезги. А дальше два этажа и бетон у главного входа. — Тя этот дед подозревает? Типа ты сам свою же сестру спрятал? Тох, без обид, но тебе бы скорее Оля сама пизды дала, чем ты бы её куда утащил, — Рома попытался выдавить смешок, но заметил, как напряглись плечи Антона. — Братан, прошла всего пара дней, и резинку, мы эту, ведь нашли? Если мелкая ещё может бегать, то она… — Помолчи, — даже если в словах друга и была доля смысла, и Оля в один момент смогла вырваться из лап маньяка, то это ничего не значило. Алису нашли весной. Тело Алисы нашли весной, но когда девочка превратилась в бездыханный кусок мяса? Сколько времени у них осталось? — Они будто и вовсе про неё забыли, тебе не кажется? Мама, отец, милиция, где они? Рома вздохнул. С минуту на минуту должен прозвенеть звонок. — Ну, родители у тебя, конечно, не подарок, Антох, но и сопли здесь не помогут, — он наклонился ближе, говоря почти в самое ухо. — ты можешь хоть весь день ходить с кислой миной, а потом реветь ночью в подушку, но это не… — Да замолчи ты! Крик смешался с трелью звонка. В горле засаднило от непривычного напряжения, мышцы натянулись, словно струны скрипки, отчего Антон зашелся в каркающем кашле. — Мы оба знаем, что это правда, Антон — Рома спрыгнул с подоконника, где остались мокрые разводы грязи и талого снега. Он похлопал Антона по спине, пока тот не смог отдышаться. — И твой дикий рёв Симбы меня не пугает, братка. Пошли давай, щас контроша, потом валим. — Куда? — Антон старался обойти поток одноклассников, что выскальзывали из класса словно рыба из разбитого аквариума. Он жался к стене, боясь наткнуться на грозный взгляд Лилии Павловной. — И ты не готовился, да? — Пизда, — усмехнулся Ромка, заталкивая его в кабинет, даже не думая ждать, пока все дети выйдут. — И это сюрприз. Антон прошёл к своему месту, кидая быстрый взгляд на пустое место Полины.