Без масок

— Ро-ом, ну не здесь, я же весь табаком сейчас пропахну! Антон выхватил сигарету из рук Ромы до того, как её конец успел схватиться оранжевым огоньком от зажигалки, и запихнул к себе в карман от греха подальше, вызвав тем самым протестующее мычание со стороны друга. Они сидели облокотившись друг другу на спину за неимением в инвентарной хоть чего-то, даже отдаленно похожего на стул. Не на велотренажёрах ведь разваливаться, в конце то концов. Да и Антон бы быстро свалился с узенького сидения, поддавшись на уговоры дрёмы закрыть глаза всего на секунду; секунда перетекала в минуту, в десять, и вот он уже потерял счёт времени, доверяясь Роме в надежде, что тот разбудит, если кто-то придёт. Хотя, кто мог сюда прийти в это время года? Мрачное помещение с одним-единственным прямоугольным окошком под потолком и затхлым воздухом таило в себе лишь позабытые до потепления тренажёры, да инвентарь: клюшки, мячи и прочее — всё это валялось на полу, покрытое слоем сезонной пыли. В полутьме очень просто было не заметить закатившийся под ногу мяч, Антон и сам чуть не упал, когда они зашли сюда вместе с Ромкой. Дверь то ли не закрывалась вовсе, то ли парню удалось достать где-то связку ключей, точно стянуть её перед самым носом учителя физкультуры, он говорил, но Антон прослушал, изучая местные красоты. На одном из столов ему удалось откопать старенький, обветшалый до самого скелета, журнал, где ещё была парочка пустых грязно-жёлтых страниц, которые стремительно заполнялись набросками из тёмных, кривых линий. Едва ли он мог следить за движениями руки при таком скудном освещении, что уж говорить о кончике грифеля — вот ворона, что скакала за окном, и перепрыгнула на бумагу грязным пятном, и только крылья выдавали в ней птичку окраса самой ночи. Линии порой пересекали пустые графы, а где-то и имена прошлых учеников. Теперь уже повзрослевшие, они ходили где-то по миру: кто-то в посёлке, кто-то в городе, у кого-то семья, а кому-то не повезло очутиться в гробу, коротать дни под землёй в компании жуков и червей. Антон подавил зевок, чем привлек внимание Ромы. Тот слегка повёл головой, словно только сейчас вспомнил, что находится в помещении не один. — Ваще не понимаю, чего этот мент от тебя хочет, — уже отмеренный рывок запястьем, и резиновый мячик отскакивает от пола, долетает до стены, а после мягко приземляется в раскрытую ладонь. Снова и снова, точно тиканье часов, по комнате разносилось эхо от ударов прорезиненной поверхности о сухое дерево, поросшее лишайником в стыках меж половиц. От вибраций вот-вот норовил сорваться со стены выцветший плакат «На коньки!», уже и так кем-то порванный в верхней части, так что от некогда весёлых людей на картинке остались только их ноги. Зато коньки на месте. Помимо этого плаката, в инвентарной висели ещё два: один закрыт лыжами, а вот с другого Антону неестественно широко улыбался бегун, которому кто-то зелёным фломастером дорисовал на лбу детородный орган. В сравнении с подобной «мотивацией», даже простое наличие спортивок Ромы на ногах вдохновляло на спорт чуть больше. — Если оружие этот мудичелло забрал, и свидетелей тоже не шибко, то нахрен ты ему нужен? — Даже если так, не может ведь он просто так все подозрения с меня снять? Да и было бы неплохо, проверь дом кто с оружием, — Антон закинул голову Роме на плечо, и тот даже не шелохнулся, словно не заметил. — Я покажу ему следы крови, опишу человека. Его… — Вонь изо рта? Не запомнил, пока этот ублюдок лабзался с тобой во сне? — Фу, Ром! — он пихнул друга локтем, но от представшей перед глазами картины сделалось дурно. — А ведь…а ведь он мог зайти, и я когда проснулся, то… Вспомнились красные отметины, словно бы случайно раскинутые по телу, как от комариных укусов, когда те воспаляются. Или как от хватки нескладных, толстых пальцев. — То что? — Ничего. Кошмары тогда снились, всякое спросони почудиться могло, — Антон мельком взглянул на открытый участок кожи под рукавом: краснота давно спала, но их разговор словно бы запустил ему под кожу сотни маленьких муравьёв и клещей. Он мог чувствовать болезненно-щекочущее покалывание от их мерзких волосатых лапок, там, внутри, где-то в самых мышцах. — Надеюсь, он не заходил ко мне в комнату. Рома невесело хмыкнул, звук больше похожий на резко выдаваемый из ноздрей поток воздуха. — Н-да, я тоже, — бросок мячика, и тот неудачно ударяется о стену, отскакивая куда-то в угол. Антон передёрнул плечами и перекинул ноги в сторону входной двери, теперь сидя к спине Ромы боком. — Шутки шутками, но если бы мне надо было описать тебя, я бы точно упомянул и запашок, — он невольно хихикнул, бодая друга лбом куда-то над лопаткой. Рома к подобному заявлению готов не был и на секунду даже замер, переваривая услышанное. — Не понял, Антошка, это ты щас на меня наехал, или мне показалось? — Бабушка говорила: когда кажется, креститься надо, — Антон сказал первое, что пришло в голову, пусть уже который раз он и клялся себе же, что будет сначала думать дважды. Но не бояться же ему гнева Ромы до конца жизни? — Ну да, бабушку слушаться надо, хуйни не посоветует, — парень протянул слегка ошарашенно, но с лёгкой ухмылкой на лице. Антон едва смог её разглядеть, пришлось аж через плечо Пятифана заглянуть. — Чего смотришь? — Нельзя, что-ли? — он округлил глаза, слегка отодвигаясь. — Да не удобно же так. И в следующее мгновение Рома уже перекинул ногу поперёк Антона, оказываясь сверху. Он старался не двигать больной ногой, но, казалось, такое ограничение парню и вовсе не мешало. — А вот теперь любуйся, — его руки упёрлись о колени Антона, язык скользнул по зубам, привлекая взгляд. — Ток я взамен кой-чё хочу. — И что же это? — сбежать бы не получилось, даже при очень большом желании, так что только и оставалось Антону, что заливаться краской, под насмешливый взор людей с плакатов. — Сними куртяху эту бабскую, глаза мозолит, — грязный ботинок пнул его по бедру, словно бы подгоняя. В помещении было весьма прохладно, немногим теплее улицы, но Антон послушно потянул собачку вниз, и молния разошлась с быстрым характерным звуком, а под ней лишь тёмно-синяя спортивка Ромы. — Ты когда замёрзнешь, скажи, махнёмся, — Пятифан показательно отдёрнул свой ворот. Он подтянулся поближе, так что одно колено пришлось согнуть, а другую ногу отвести в сторону, и Антон первым потянулся к чужим губам, оставляя на них лёгкий поцелуй, не планируя сейчас повторять то, что случилось не так давно в коридоре. Но вот сам Рома подобному не обрадовался. — И всё? — А что ты хотел? Сюда кто угодно зайти может! Дверь буквально перед нами, сам не видишь? — Антон указал в сторону выхода, пусть он немного и преувеличил с «буквально», так как между дверью и ними стояла корзина, доверху наполненная футбольными мячами, что сразу помещение и не оглядишь с порога. — Но мы можем обняться, например. — Обняться?.. — парень посмотрел на него глазами полными непонимания, и даже с долей возмущения. — Ты давно в монашки записался? — он закинул руки Антону на шею, и те задели палку от лыжи, которая секунду пошаталась в нерешительности, но после всё же упала со звонким стуком. — Давай последний, твоя взяла, чёрт возьми. Антон усмехнулся и ответил на короткий поцелуй, но из-за растягивающихся в улыбке губах он оказался ещё короче, чем ожидал недовольно пыхтящий хулиган. — Обниматься так обниматься, раз уж ты у нас до свадьбы ни-ни, — Рома обвил его всеми своими здоровыми конечностями, ещё и подбородок на плечо положил, становясь похожими на большого и сиротливого кота. Его ладони скользнули под спортивку Антона, оглаживая замёрзшую кожу у самой кромки штанов, где куртяшка постоянно задиралась и непреклонно ползла наверх. — И чем таким от меня приметным-то несёт? — поинтересовался Рома, и прозвучало это слегка нечетко, когда парень не поднял головы, а, наоборот, прижался носом в низкий воротник спортивной куртки поглубже. — Теперь покоя это тебе не даст, да? — Антон в сомнениях прикусил язык, протащил его сквозь сжатые зубы, отчего рот наполнился сладковатой слюной. Искать пути отхода в самый разгар битвы было глупо, но и великим стратегом он никогда себя не звал. — Сигаретами за милю разит, чем же ещё? Я чуть не задохнулся, когда ты тогда у меня в постели остался. Это же ужас какой-то, Ром, ну бросать ведь надо. Но ложь вышла хлипкой, как карточный домик, построенный на скорую руку. И дуть не надо — сам развалиться. Вот только Ромка словно бы сжалиться решил: не только в неискренности обвинять не стал, но и промычал что-то похожее на согласие, будто и сам внезапно осознал вред своей пагубной привычки. — Ну, тут я с тобой солидарен, Тох, — Антон не мог видеть выражение его лица, и оставалось только догадываться: блефует или же нет. Но, зная Рому, и с учётом их положения, правда была где-то между, хорошо скрытая пеленой из сарказма и насмешки. И, точно прочитав его мысли, Пятифан отпрянул, чтобы заглянуть в голубые глаза напротив, пусть полумрак и отнимал у них краски. — Мне тоже было тяжело дышать. Тогда, да и сейчас, если честно. И на этом Антон уже не выдержал: резко дёрнул ногой, не очень аккуратно сваливая парня на пол, но тот и против сильно не был, зашедшись в хриплом смехе, пока сам Антон вскочил с пола, отряхнулся. Он был готов благодарить всех известных ему богов за здешнюю темноту, где его красные щёки тонули во мраке и слое пыли, наполняющим воздух, сливались с тусклыми стенами, как и уехавший в угол красный резиновый мячик. Рома же и не думал замолкать, уже хватаясь за живот, он хохотал во весь голос, что и в школе их наверняка уже услышали. Как бы не нагрянул кто, подумал Антон, боязливо припоминая зловещий образ Лилии Павловны и то, какой она может быть в гневе. — Бля, ну, Тох, это ты меня первым засосал. Это я тут жертва! — Очень смешно. Если отдам тебе твою соску, оставишь меня в покое? — пробурчал Антон и потянулся к карману, где должна была лежать нагло вырванная из чужих пальцев сигарета, но её там не оказалось. — Потерял чего, Тошик? — спросил ехидно Рома, крутанув сигарету меж пальцев. На угловатое лицо вернулся привычный оскал. И когда только по карманам пошарить успел? — Так вот ради чего это всё было, — то-то он подумал, что друг ведёт себя излишне шелковисто. — Ну, не всё, но в целом… — Рома так и не мог до конца успокоиться, норовясь вот-вот сорваться в очередном приступе смеха. Но не успев продолжить, он притих, выставил указательный палец, словно говоря прислушаться самому. — Слышишь? — Что? Вроде ничего… — Тихо, — он приставил палец к губам, глаза метались по стенам, словно Рома лишь краем уха уловил звук, но так и не понял, откуда он донёсся. Но Антон ничего не слышал, как бы не напрягал слух. — Там, — кивок в сторону двери. И, действительно, в проёме между дверью и полом гуляла тень, точно там кто-то стоит. Если прислушаться, то можно было различить, как хрустит снег, под ногами того, кто был снаружи. Тихо-тихо, настолько, что не сложно перепутать с шелестом ветра на крыше или в трубах. По ту сторону что-то зашуршало, так ненавязчиво, словно пальцы бегали по двери, не понимая, как её открыть. Вот они ощупывают петли, а вот постукивают в самом низу, чуть ли не пробираясь в проём снизу. Шелест сменялся быстрым скрежетом, и такое бывает, когда собака хочет попасть в помещение, но на пути выросла преграда в виде закрытой двери. Напряжение и ожидание повисли в воздухе. Они неразборчиво шептали горячим голоском, перебегая с уха на ухо, и Антон мог почувствовать их невесомые руки, толкающие в спину. Ближе и ближе к двери. Они просили посмотреть, что же там так жаждет зайти внутрь: просто ещё один прогульщик, или же нечто почуяло их из леса. Услышало Ромкин смех и нашло свой путь во двор школы, небрежно пролезая через забор, оставив на нём кусочек сероватой кожи. Но в лесу нет дверей, а потому, даже не запертая, для его обитателей она была как возведённая перед самым носом стена. Пока этот кто-то не додумается нажать на ручку. И, словно услышав его внутренний голос, тот, кто был за дверью притих. Антон точно дал ему инструкцию, наводку к действиям, просто подумав слишком громко. Ручка опустилась резким, грубым движением, словно на неё упало что-то тяжёлое, и так и застыла, склонившись набок. Несколько долгих секунд ничего не происходило, но было ясно одно: кто бы ни был снаружи, он всё ещё там. И он может их слышать. Антон обернулся к Роме. Тот стоял в десятке сантиметров, не решаясь сделать и шагу в сторону. Тук-тук, раздалось до боли знакомое. Два гулких стука — острые костяшки бились о гнилое дерево. Дверь слегка шаталась, как если бы кто-то игрался с ними, то заглядывая вовнутрь, то «исчезая», чтобы появиться снова спустя мгновение. — Рома? — Антон отступил назад, где находился Пятифан, но глаз с двери не сводил. Сзади зазвучало сбивчивое, быстрое дыхание, но ответа не последовало, словно Рома его и не услышал. Но услышало нечто снаружи. Дверь заскрипела, двигаясь с места, когда пришедшему надоело играть в игры. Глаза невольно закрылись, Антон сделал ещё один шаг назад, лишь бы подальше от выхода. Он затаил дыхание и… — Бу! — донеслось сзади, и руки Ромки грубовато толкнули его прямиком к дверному проходу, Антон споткнулся о свои же ноги, заваливаясь прямо в открытую дверь. А там Бяша на земле заливался смехом и едва ли успел подхватить летящего прямо на него парня. — Что за?!..Что за чёрт! — внутри словно мина взорвалась, и слова вылетели острыми осколками бомбы. — Обоссались, пацаны? — Бяша ткнул веточкой-пальцем в лоб Антона, оставив там маленькую вмятину. — Классно я, а? В ответ Антон замахнулся, и кулак угодил буряту прямиком в нос. Не сильно, но определенную долю негодования он в удар вложил. — Ой-ой, потише, Антошка, — на шапку опустилась ладонь, и Рома беспардонно отодвинул его голову в сторону, окидывая жалобно стонущего Бяшу взглядом. — Да ты зверь, братка, — он присвистнул, но, кажется, жалеть друга не собирался. — А ты знал, да?! — Да нет, мамой клянусь, — Антон схватился за протянутую другом руку, поднимаясь со снежной земли. — просто соображалка у меня быстрее сработала. Неужели и впрямь отношения к произошедшему Ромка не имел? В такое верилось с трудом, вернее, совсем не верилось. — А вы про меня не забыли, эй? — прогнусавил Бяша. — Молись, чтоб мы про тебя забыли, лошпед. — Нахуй иди, Ромыч, — парень зажимал нос двумя пальцами, прикрывая его второй ладонью, но даже так на снег просочилось несколько красных капель. — И там за вами приехали, на, — он ткнул куда-то себе за спину, где на дороге перед школой стоял припаркованный чёрный УАЗ. На него оглядывались младшеклассники, когда проходили мимо: выворачивали шеи, кто-то даже в окна пытался заглянуть, но родители утягивали детей подальше, словно это не машина участкового, а катафалк какой. И сравнение показалось до тошноты подходящим, ведь если Антону не поверят и сейчас — он уже не жилец. — Приятно было с тобой дела водить, Тоха, — несмотря на истекающий кровью нос, сказал Бяша. — Пиши письма. Рома взглядом попросил друга замолчать, даже в лице не меняясь, и, к великому удивлению Антона, Бяша просьбу не только понял, но и выполнил. — Карета подана, мсье. А, блин, ща, — он одним ловким движением скинул с себя куртку и передал её Антону, сам же исчезая в инвентарной. А вышел уже вместе с комком дутой ткани, видимо, предпочтя мёрзнуть в одной спортивке, но «девчачье» не надевать. — Вот теперь готовы, потопали! И уверенно зашагал на встречу к жутковатой машине, которая даже у Антона мурашки вызывала. Непонятно откуда взявшаяся грязь, облепила шины, засохла мутными каплями на дверях, словно на этой машине по болотам ездили, но где здесь болота вообще были? Даже Рома со всей своей напускной бравадой, источал лёгкие нотки волнения, такие же прозрачные, как и привкус брожения в старом бабушкином варенье, пусть и пытался он их скрыть за вальяжной походкой. Когда они вышли на дорогу, дверь открыл тот самый милиционер, который уже наносил визит их классу. Он и не думал выходить из машины, и кивком головы дал понять, чтоб залазили. Но смотрел он только на Антона, да и обращался, скорее всего, именно к нему. — Давай-ка лучше сюда, — Рома потянул его за капюшон к задним дверям под непонимающий взгляд Тихонова, бесцеремонно затолкал на сиденья, а после и сам запрыгнул, громко хлопнув дверью. — День добрый, мы тут припозднились, вы уж не обессудьте. Уроки — это святое, да, Тох? Антон скованно кивнул, не поднимая взгляда. Он мог чувствовать, как мышцы во всем теле сжимаются от одного лишь внимания холодных глаз хранителя закона, что сейчас развернулся и изучал внешний вид парней: на одном не было верхней одежды, другой весь в мокрых пятнах от растаявшего снега и с лицом белее мела. — Ребятки, мы здесь не в игрушки играть собрались. Это дело серьёзное и оно требует любых возможных наводок свидетелей, так что, — участковый посмотрел на Рому в просьбе, на которую мало кто смог бы дать отказ. — Роман, попрошу вас покинуть машину. Но, видимо, Рома в большинство и не входил — он откинулся на сиденье, чуть ли не ногу на ногу закидывая. Наверное, не впервой ему сидеть на пассажирском у милиции, да и наверняка с самим Тихоновым знаком парень не благодаря инструктажу по правилам безопасности. — Сомневаюсь, что я услышу здесь что-то новое, а так не хочется друга одного в пустом доме оставлять, понимаете? Только от одной мысли об этом сердце кровью обливается, — он картинно положил ладонь на грудь, но голос Ромы был далек от жалостливого, как Япония от Польши. Антон уже хотел извиниться за друга, что вот-вот мог нарваться на проблемы, но Тихонов обречённо вздохнул и вскоре завел двигатель. В отражении в окне победно блеснула Ромина улыбочка, и наконец удалось спокойно выдохнуть, до этого сжатый в лёгких воздух. Точно из баллона с газом, он вышел свистящим потоком, унося с собой и остатки энергии, и робкое: «Так я не подозреваемый?» чуть было не вырвалось вместе с воздухом, но Антон вовремя себя остановил. Он подсел ближе к Роме, теперь тоже заглядывая в окно, где панорама посёлка вскоре смениться бесконечными деревьями, от вида которых уже начинало подташнивать. В салоне повисла гробовая тишина, скорее даже кладбищенская, ведь такую только ночью возле могил и можно уловить, прогуливаясь между холодных надгробных плит и крестов. Одно лишь жужжащее дыхание мотора разбавляло её некоторое время, но после и оно стало походить на плохую звуковую запись, такую же щелкающую и грязную, как на той самой кассете, запрятанной подальше от чужих глаз в ящик. Покажи он репортаж милиционеру, стал бы тот относиться менее предвзято к словам его, Ромы и всех остальных детей села? Она бы сразу дала мужчине понять, что Антон здесь не при чём: это лес — главный виновник, скрывающий в себе всё далёкое от людского мира, будь то бездушный убийца или мёртвая девочка в маске. От воспоминаний об Алисе по спине пробежался табун мурашек. Неужели она и впрямь хотела ему смерти подо льдом? Или тогда, именно в ту минуту, когда Антон вышел на озеро, никакой Алисы рядом и не было? Могло ли так красочно разыграть его собственное сознание? Окна запотели, и Антон смотрел на них с опаской, боясь высмотреть в мокрых разводах лисью морду. Что же такого примечательного в этом лесу? Почему подобного он не замечал ранее в том же городском парке, где и деревья есть, и белки бегают — чем не маленький лес? Или замечал, но повёлся на уговоры взрослых? «Разыгралось воображение, показалось, выпей витаминку» — Антон даже сейчас словно бы мог слышать причитающий голос матери из далёкого прошлого. Но определенных образов из детства вспомнить не получалось, так что оставалось лишь бездумно уставиться в окно, считая сосны и ели, что стояли в своём замудренном, не понятном простому человеку, порядке. В просветах иногда мелькали силуэты белок, на ветках скакали дятлы, но это не мешало стойкому чувству опустошенности леса играть на контрасте с воспоминаниями об озере, где каждое дупло, казалось, впивается в душу пустым взглядом единственного глаза, скрывающим в себе десятки более мелких, светящихся в темноте глазенок. Они неотрывно следили, словно боялись, что нарушители покоя найдут то, чего не должны. — Тох, смотри, — Рома толкнул его под бок, кивая на окно, и пришлось сесть ближе, чтобы увидеть то, на что указывал друг. — Это та хрень, где тебя чуть не сожрали? За стволами сосен, в отдалении, виднелись чёрные как дёготь, металлические стенки гаража. И пусть при свете дня он не внушал тот ужас, что заполонил сердце ночью, в кончиках пальцев всё же защипало, точно они вспомнили холод тяжёлой двери, металлических листов, расползающихся голодным ртом, из которого доносилось утробное рычание хищника. — И-извините, — запнувшись, сказал Антон, обращаясь к участковому. — Мы можем остановиться вон там? Теперь уже Антон указал пальцем на гараж, когда заметил на себе вопросительный взгляд в салонном зеркале. — Тебе зачем? Первым ответил Рома, когда заметил сомнение на лице друга: — Антон там видел что-то, может это будет вам полезно, кто знает. Тихонов помедлил, но, взвесив все «за» и «против», остановил машину на обочине у самой кромки леса. Постройка была прямо перед глазами, всего в нескольких метрах от дороги. — Что же ты, Антон, на чужой частной собственности делал? — милиционер открыл бардачок, доверху заполненный смятыми бумажками и пустыми пачками от сигарет, вытащил оттуда фонарик, но вот оружие, блестевшее в глубине отсека сталью, решил не брать. — Я и не знал. Чьё это? — все вышли из машины, но вот Ромка не смог совладать с желанием вновь нарочито громко хлопнуть дверью, чем заслужил недовольный взгляд Тихонова. — Морозову Полину знаешь? Одноклассница ваша. Так вот, её дедушка, Харитон, эту развалину для трактора держал, по молодости ещё, — они направились к гаражу. Рома шёл сзади, и приходилось постоянно оглядываться, чтобы убедиться, что парень никуда не пропал, а тому каким-то образом каждый раз удавалось поймать взгляд Антона, словно бы он мог физически ощущать его на коже. — Тот в конечном-то счёте развалился, так что сюда потом часто детишки типа вас забегали, о хлам всякий резались. Говорили ему снести, без дела же стоит, но упёртый мужик был. Лейтенант пустился в воспоминания о былой молодости, рассказал и про жильцов местных, и то, что легенда раньше по поселку гуляла: любой, кто в лесу сгинет, так и останется в нём до скончания веков, не отпустит тебя чащоба на небеса, и не важно, сколько ты богу молился при жизни и сколько добра совершил тоже не важно. И гуляют души пропавших, как тени меж деревьев прячутся, завлекают детей поглубже, откуда дороги уже не найти, сколько не ищи, сколько не зови — не услышит никто. Это после того, как дети первые в лесу пропадать начали, легенда-то загуляла по домам, ведь проще детей призраками запугать, а не людьми настоящими. Пусть тут ещё и поспорить можно, кто на самом деле опаснее будет. За разговорами они и подошли к дверям стальным. Они скрипели широкими пластами, и ржавчина ползла по ним, как мох по коре, с самой земли и вплоть до дырявой крыши поднималась. Но это сейчас понятно было, что здание на ладан дышит, а ведь ночью то казалось оно чем-то вековым, нерушимым, словно пирамида Хеопса возведённая самим лунным светом: одна сплошная ловушка, откуда не каждый сможет выход найти. — Там… внутри, — двери слегка приоткрыты, на расстоянии друг от друга не больше, чем ширина линейки, но внутри едва ли что-то разглядеть можно было через эту щель. Рука потянулась к дверям, когда одолевшая храбрость потекла по венам вместе с кровью. Здесь и сейчас, рядом с живыми людьми, Антон чувствовал себя смельчаком, рыцарем без меча, готовым взглянуть в глаза своему страху. Однако не успели пальцы вновь коснуться рыжего металла, как чужая мозолистая ладонь перехватила его запястье и настойчиво потянула вниз. — Тебе одного раза не хватило? — спросил шёпотом Рома, настолько тихо, что лейтенант ничего не услышал, так и продолжая оглядывать здание. — А если вылетит кто? — Если вылетит, значит я не схожу с ума, и мне тогда не привиделось, — он ответил так же тихо, чувствуя, как внутри закипает необъяснимая злоба на самого себя. Обида, смешанная с желанием доказать не только всем вокруг, но и себе, что он ничего не придумал. — У тебя рука в мясо, какие ещё доказательства тебе, придурку, нужны? Не сам же ты себя вскрыл, ну? — и Антон хотел было уже ответить, что «любые», ему нужны любые доказательства помимо этой чёртовой царапины, в обстоятельствах появления которой Антон и сам теперь не был до конца уверен, вот только не решился и звука издать. Насколько достоверны его воспоминания о звере? Не придумал ли он его, чтобы оправдать свой ускользающий рассудок? — Что-ж, давайте посмотрим, что вас там так напугало, — Тихонов закончил с обходом здания и теперь примерял, как бы потянуть замок так, чтобы старые двери не сорвало с петель. И когда он нашёл, где за них можно ухватиться, то потянул на себя медленно, точно боясь, что потолок может обрушиться от резкого движения. Металл зашуршал по снегу, задвигался дёргано, постоянно норовясь застрять. — Ох чёрт, — Рома первым засунул голову в образовавшийся проход, откуда разило гнилью и сыростью, как из-за заброшенного подвала. — А вот и большой и страшный волк. Антон протиснулся между парнем и второй дверью. В нос ударил тошнотворный запах, от которого хотелось согнуться в углу и оставить там сегодняшний завтрак, но он смог подавить позыв, сглатывая кислотную массу. — Бедный парень, — Тихонов подошёл к источнику вони, который Антон заметил не сразу. — Кто ж тебя так? На полу, словно мешок с червями, лежала туша некогда дворовой собаки, под ней тёмным пятном в пол впиталась кровь. Худая, походившая на скелет, морда замерла в угрожающем оскале, чуть ниже, там, где должна быть шея, плоть обвивала верёвка: большая её часть увязла в остатках шерсти и мяса, а другой край обматывался вокруг стальной трубы в углу помещения. Та была вся кривая, почти сорвавшаяся со своего места. — Он пытался выбраться, — Рома тоже заметил деформацию трубы, и сложить два и два труда уже не составило, — видать, от голода издох, — но когда никакой реакции от Антона не последовало, Пятифан обернулся на друга, а тот уже давно выскочил из гаража, и теперь судорожно хватал воздух на улице. Но даже там он пах чем-то вязким, словно на языке оседал привкусом личинок и тухлого мяса. — Антон? — Всё в порядке, дай минутку, хорошо? — колени подкосились, роняя парня на землю, он откинул голову на холодную поверхность двери, и ржавчина ошмётками прилипла к ткани. — Он ведь тогда был ещё живой… Это…это я его убил? — Совсем дурак? Там одни кости, а прошло не так много времени, чтобы всё мясо настолько разложиться успело! Не думаю, что твой хиленький удар там на что-то повлиял. Антон шмыгнул носом. Участковый всё ещё был внутри. — Тогда кто, если не я? — Очевидно, кто-то, кто не любит бродячих собак, — Рома пожал плечами. — Харе обвинять себя при любом удобном случае. Заебал уже. Слова ужалили глубоко в сердце. Он помотал головой, стараясь хоть как-то унять назревающую головную боль. — Я знаю, прост… — Извиняться тоже заебал. И не делай такое обиженное лицо, Тох, ты знаешь, что это фигура речи такая, — Антон ничего не ответил, окончательно запутавшись. Хотелось просто удариться головой об дверь, а потом ещё раз и ещё, пока не сляжет здесь с вытекающими на снег мозгами. — Я тебя всё равно… — Ну, здесь мы закончили, — из-за двери вышел лейтенант Тихонов, в одной руке он держал блокнот с беглыми заметками, и, посмотрев поверх него, заметил присевшего на снег Антона. Брови мужчины нахмурились, хотя, казалось, больше уже некуда. — Что-то случилось? Они вместе с Ромой синхронно замотали головами. — Тогда нам пора, я не могу надолго задерживаться, — и с этим он направился обратно к машине, оставив мальчишек за спиной, но всё-таки обернувшись один раз, замечая, как Рома протянул Антону руку, и тот её благодарно принял. Вместе они кое-как отряхнули его одежду от налипшей грязи, и с каждым хлопком по кожаной куртке боль в черепушке разрасталась всё сильнее. — Ты не договорил, — Антон посмотрел выжидающе, он пытался выглядеть убедительно и непреклонно, но взгляд постоянно скакал по сторонам, когда где-то шуршали ветки. — Ты меня всё равно…что? — Забей. Меньше знаешь, лучше спишь. Но после переезда Антон понял одну простую истину: пока не узнаешь всё, что тебя волнует, заснуть не получится и вовек.