Без масок

За порогом, вся мокрая и обсыпанная листьями и грязью стояла Оля. Её некогда сливочного цвета ночнушка сейчас окрасилась в темный, болотный цвет, казалось, сестра пришла к порогу прямиком из холодной могилы, или бежала сквозь зыбучие болота, раз за разом падая, размазывая болотную жижу по волосам и одежде. Такой же мерзкий был и запах: сырость почвы и подгнившей листвы смешивалась с тепловатым, почти кислотным привкусом оседающем на слизистой, таким же тошнотворным, как дымящаяся моча уличной шавки. Антон старался откинуть омерзение прочь. Сейчас было не до него, лишь мелочь, капля в море бушующих эмоций: одни просились к сестрёнке, обнять и спрятать от всего мира в своих руках, другие просили набрать номер участка и матери, а третьи…они не хотели верить. Нет, даже не так — они знали, что верить не стоит, ведь обернуться это может плохо. Но почему? Неужели неприятный запах мог так сильно отпугнуть человеческий мозг? Заставить отшатнуться от своей маленькой, любимой сестрёнки? Мог, наверное мог. Но сердце всегда побеждает, а сейчас оно хотело только одного. Антон упал на колени, протягивая руки к девочке, ладони опустились на её открытые белоснежные плечи, он подтянул Олю ближе, и та неуверенно качнулась навстречу, утыкаясь носом ему в шею. Вблизи запах едва ли ощущался, походил лишь на жалкие отголоски, и неужели, ну неужели он вообще придал ему значения? Каким же дураком надо быть. Под руками было мокро, но ни кровь, ни пот не пропитали рукава. Только сырость и холод улицы — значило ли это, что Оля смогла дойти без погони? Не прячась по кустам, словно зайчик, спотыкаясь о свои же ноги на скользкой дороге…она просто шла? — Оленька, не молчи. Это я, Антон, — он слегка отодвинулся, достаточно, чтобы девочка смогла вглядеться в лицо напротив. Едва ли он выглядел так, как она привыкла: синяки под красными глазами, кожа белее самого чистого листа бумаги. Но даже так…её взгляд бездумно блуждал, переплывал с рта на глаза, с глаз на нос, как если бы перед ней был не брат, а самая скучная картина музея: ни один штрих не цеплял взгляд, палитра, тусклая сама по себе, потеряла краски со временем, а смысл ускользал игривой ниточкой. Что же она могла изображать? Может необъятную пустошь, километры обледенелого снега, нависающие над головой цепкие ручонки деревьев? Голубые глазки вглядывались в Антона, но на его месте было лишь отчаяние, безнадежность. Они отражались в светлой радужке, сливались в одно целое. Сейчас она была не на пороге теплого дома, а где-то далеко. Тело дошло, но потеряло частичку чего-то живого изнутри, словно бы среди бесконечных стволов сосен и колючих шапок елей оно забыло саму Олю на холодном снегу. — Ты такая холодная, идём, надо тебя согреть, хорошо? Я рядом. Чего бы Антон не сказал — всё таяло как снег по весне, так и не достигая ушей девочки. И капельки слов уносило ветром обратно в лес. Оля покорно приняла протянутую руку, когда Антон поднялся. Он старался не думать о костлявых пальчиках, не смотреть на натянутую костью кожу, но Рома так не мог. — Антон…? — Его ладонь сцепилась где-то на предплечье друга, удерживая того на месте. Хриплый голос необычно дрожал, запинался, но сам Пятифан достойно держался за уверенную личину, и только в глазах Антон мог заметить отголоски волнения — милая черта Ромы всегда сдавливала юношеское сердце как тиски, и он не мог не ответить улыбкой, пусть и слабой, пока мысли то и дело метались к сестре. — Оля…она же, ну. Ну, ты сам не понимаешь? Он смотрел озадаченно, топтался на месте, словно ждал ответа, но, зная Рому, вопрос был риторический — появление ребенка на пороге могло застать врасплох даже саму грозу школьных хулиганов. Рома открыл рот, намереваясь что-то сказать, но закрыл быстрее, чем звуки успели выскользнуть наружу. От него веяло чем-то сродни дикому, как и блеск глаз кошки, что вот-вот будет растерзана бешеной собакой. — Все в порядке, Ром. Я тебя понимаю, — Антон положил ладонь на щёку парня, но это лишь больше напрягло Пятифана. — Ой, прости, — осознание, что руки его были покрыты грязью пришло не сразу. — Мне надо помочь Оле помыться, а ты набери участок, хорошо? Антон слегка кивнул в сторону телефона, осторожно подталкивая сестру к лестнице. Болотная жижа стекала с девочки комьями, слизью скатывалась по коже к ступням, на пол, оседая там коричневатым шлейфом босых ног. Оля напоминала актёра старых фильмов про зомби, так же медленно переступая с одной ступеньки на другую, ноги её ходили ходуном, дрожали, как две спички на ветру. Красными вспышками под веками возникали новые и новые вопросы, когда один прятался в дальний уголок мозга, другой занимал его место. Их становилось всё больше, и ни один из них не имел точного ответа. Как? Откуда? Оставалось только ждать, пока они все не спрячутся, давая ему минуту отдыха. Некоторые исчезали так быстро, что Антон едва ли мог успеть услышать вопрос, сотни голосов что-то шептали, спрашивали, но слов мальчику разобрать не получалось. Он лишь шёл за медленно шагающей к двери ванной сестрой. — И чё я им скажу, эй! Приглушённый крик Ромы перебила закрывшаяся дверь, но даже так Антон мог различить тихое бурчание друга. — Положи одежду на стульчик, ладно? Вот сюда, да. Я не смотрю, не волнуйся, — кран всё ещё отдавал теплом, и если дров и было в достатке, оставалось лишь молиться, чтобы вода в баке не закончилась. Трубы часто замерзали, и сам Антон даже не представлял, что делать тогда. Но к счастью из крана хлынула теплая вода, быстро набирая температуру, пока от струи не пошел едва видный пар. Глянув через плечо лишь на мгновение, Антон заметил, что сестра стояла нагишом, словно ожидая следующей команды, она смотрела в пол. А все ли он делает правильно? Он должен был дать ей время прийти в себя? Сначала накормить? Сомнения заиграли на струнах души непонятную, почти мерзкую, мелодию. Полина бы точно нашла название и для неё. — Сможешь залезть? Давай руку, — не ожидая ни ответа, ни кивка, Антон придержал ее за предплечье, когда девочка перешагнула бортик ванной, но дальше она не двигалась, словно бы вросла в дно. Глаза хмуро смотрели на воду. — Ты…– Оля попыталась что-то сказать, переводя на него голубизну глаз, но тут же закашлялась. Долгое молчание и плач износили связки, теперь те походили на грубые жгуты, прорезающие горло насквозь при малейшем их движении. Ладонь сестры цеплялась за ворот Антона, тот скрипел по швам от ее боязливой хватки, неожиданно сильной хватки. Антон помог девочке сесть, а сам едва ли мог сдержать улыбку кисло-сладкого облегчения: даже сейчас, едва стоя на ногах, Оля могла порвать его одежду в приступе паники, точно так же, как и раньше, в ней всегда было припасено и третье, и четвертое дыхание. Но — улыбка соскользнула с лица — сейчас она не ищет в нём защиты, нет же, на месте Антона мог быть и достаточно прочный стул, что поддержал бы сестрёнку от падения, если дрожащие ноги подведут и не выдержат. Едва ли теперь она могла ждать от брата защиты. После случившегося, он не имеет и права находится с ней в одной комнате, дышать одним воздухом. Куда же делся рыцарь, за спиной которого она могла ждать, пока на небе не рассосутся чёрные тучи, пока вновь не засветит солнце? А был ли он, этот рыцарь? Антон знал: нет, не было. Ему нужна защита не меньше, личный меч в руках стал бы для него смертельным. Сколько бы он не храбрился, какие бы бравады не читал сестре — он слаб. Беспомощен. Не как зайчик, нет, как человек, что упадет ниц перед лицом опасности, смерти. Будет молить о пощаде. Но знает ли это Оля? Он хотел извиниться, сказать насколько скучал, но стыд перевесил, заполнил желудок, и Антон боялся…чего? Осуждения? — он провел мочалкой по хрупкой спине, задевая выступающие позвонки. Всё больше и больше синяков проступало из-под слоя грязи, небольшие, тусклые, но они были повсюду. Тянулись от самой шеи вниз. — Или нет? Или он боится услышать слова прощения? Кожа чистая, белоснежная контрастировала с волосами сестры. Ранее светлые и шелковистые, на ощупь как лепестки цветочка, сейчас они путались колючей проволокой, такого же ржавого, выцветшего оттенка. Пряди не хотели разбегаться под пальцами, только обматывали их, точно рыбацкая сеть. Запах гнилостной рыбы и стоялой в раковине воды, заполненной размокшими кусочками еды, где на дне копошатся червяки. Маленькие, белые, там их десятки или даже сотни, они липнут к рукам, стоит опустить их к водосточной трубе. Выползают из ила, и ты выдергиваешь руки, но капельки воды попадают на язык, на лицо. Хотелось выплюнуть это чувство вместе с ужином. Запах травяного шампуня делал лишь хуже, Антон уже не мог сохранять лицо, утыкаясь носом в сгиб локтя, только бы не издать звуков. Но Оля будто и не замечала вони, водя пальчиками по водяной глади, даже когда мыло попало на раздраженный от воспаления скальп, она не дернулась, не зашипела от боли. — Тох, долго ещё? Я уже заеб… — Ром, — Антон выдохнул, прерывая друга на полуслове. — Что «Ром»? Телефон не работает, может провода от ветра сорвало, — Пятифан топтался за дверью, ходя туда сюда, скрипя половицами. — Ладно, тогда, — рука вытянула затычку ванной. Вода стала маслянистой, так что придется снова браться за мочалку. — Сможешь разогреть что-нибудь поесть? — Так недавно же…– Рома засомневался на секунду о чем-то вспоминая, – Тц, блять, – едва расслышал Антон шипение, но вскоре последовало тихое «идёт», и шаги застучали вниз по лестнице. — Надеюсь, он не устроит пожар, — сказал Антон, но в ответ было только молчание и плеск воды. *** Оставшийся процесс занял не более пятнадцати минут, но даже так — когда Антон вместе с Олей вышли в коридор, где гулял кусачий сквозняк, раздирающий голые лодыжки до самого мяса — он поёжился от резко нахлынувшей на него темноты. Оля стояла совсем рядышком, держа его за край кофты, ожидая следующих действий брата, который, однако, замер на месте. На спине он чувствовал чужой взгляд. Отсюда было слышно копошение Ромы снизу: он листал тетрадки или учебники, и те шелестели страницами из старой бумаги. Кто тогда? Антон перевел взгляд в сторону своей комнаты, дверь приоткрыта и поскрипывает старыми петлями. Сейчас спальня должна пустовать, но чутье говорило об обратном. Там точно кто-то был. Прислушайся и услышишь сдавленное дыхание того, кто склонился к проему двери, вжался в раму и теперь наблюдал за детьми из темной засады. Антон почти мог различить в тени силуэт раздутого лица, блеск глаз и жирной кожи, красной от ношения маски. Рома бы точно услышал шаги, будь там кто, верно? Он был наверху, и окна закрыты. Но... Память подло напомнила о проёме под кроватью, достаточно большом, чтобы вместить туда человека. Достаточно тёмном, чтобы его не заметить. Антон не сводил взгляда с проёма, глаза начинало щипать. Дверь скрипнула. — Пошли, — прошептал парень одними губами и потянул сестру к лестнице. Показалось. Точно показалось. Антон хотел выдохнуть страх, убедить себя, как делает это обычно, как делает это всегда, он посмотрел на сестру. И тут...в вихре мыслей он наконец поймал ту, что не давала покоя уже целый час. — Оля, а как ты нашла дорогу домой? Ты ведь…не знаешь местности.