Этот мир опасен для тебя

— Братик, братик! — Босоногая девчушка в лёгком заштопанном платье скакала вокруг читающего на траве брата. — Ну, братик, пожалуйста. Эрвин, отложив книгу в зелёном переплёте, сердито посмотрел на сестру исподлобья. — Всего лишь один раз, ну пожалуйста, — взмолилась маленькая Саманта Смит, сложив ладони лодочкой. — Ну что тебе стоит? Смит тяжело вздохнул и раздвинул ноги, похлопав по месту рядом с ним. Саманта запрыгала на месте от возбуждения и со сверкающими глазами, что Эрвин всегда сравнивал с чистым безоблачным небом, уселась между его ног. Немного поёрзав и отодвинувшись, девочка распустила длинные золотистые волосы и наклонила голову, чтобы брату было удобнее её заплетать. Раньше маленькой Саманте волосы заплетала мама, и девочка очень любила, когда та своими тонкими бледными пальцами перебирала её волосы. Отец всегда говорил, что дочь больше самого Эрвина была похожа на его покойную жену, и внешностью и характером. — Папа достал мне новые ленты, — похвасталась она, доставая из кармана две поблескивающие на солнце ленточки. — Опять клянчишь у него? — сердито спросил Эрвин, начиная массировать кожу головы сестры, отчего та чуть ли не замурчала. — Знаешь же, денег у нас мало. Школьному учителю зарплата и так чисто символическая начисляется. — Бука ты, братик! — отмахнулась она, закрыв глаза. — Я же твоя сестренка, и у меня скоро день рождения, неужели забыл? — тут на открыла глаза и недовольно покосилась на брата. — Разумеется, нет. — Смит руками разделил нежные волосы на две части и взял из руки сестры ленты. — Я даже уже придумал, что тебе подарить! — Неужели, — хмыкнула Саманта, — и что же? Эрвин неумело начал заплетать первую косу. Его пальцы казались ему слишком толстыми для такой тонкой работы. Сама Саманта справилась бы намного лучше. — Узнаешь, — тихо прошептал он, закрепив кривую косичку лентой, — уж больно ты надоедливая. Девочка капризно задрыгала ногами, выражая крайнюю степень недовольства. — Знаешь, братик, тебе уже пора вставать, — вдруг серьёзным тоном сказала она, перестав дрыгать ногами, — тебя служба ждёт. — Служба… Золотистая косичка в его руках начала бледнеть, и Эрвин в страхе отпустил её. — Прошу, нет… — Смит развернул её к себе и, крепко сжимая детские плечи, прошептал: — Не покидай меня. Саманта улыбнулась детской наивной улыбкой, и вмиг всё погрузилось во тьму. — Прости, не могу… Эрвин открыл глаза и резко выпрямился, из-за чего спина хрустнула и предупреждающе заболела. Через открытое окно в кабинет проникали солнечные лучи, падали на лежащие на столе документы. Из упавшей чернильницы чёрным ручьём вылились чернила. Они огибали документы и медленно капали на пол. С каждой каплей чёрная лужа становилась всё больше. Эрвин провёл по вспотевшему лбу тыльной стороной ладони, чувствуя горькое послевкусие после сладостных воспоминаний. «Всего лишь сон?..» Открыв ящик стола, он достал небольшой портрет овальной формы. Тот был замотан золотой лентой, на кончике которой еле виднелось багровое пятно. Осторожно, словно боясь выпустить дух умершей, Смит развязал ленту и, спустив её, оголил изображение худенькой бледной девушки с большими синими глазами и длинными золотыми кудрями, что были убраны в два пышных хвоста и завязаны золотыми лентами, что так некстати сливались с волосами. Когда Смит спросил её: «Почему же она предпочитает жёлтый цвет?» Саманта, как обычно, воодушевлённо отвечала: — Жёлтый — цвет нашей мамы. Мне кажется, я ближе к ней, когда на мне есть что-то жёлтое. Саманта Смит была не хуже своего брата. Добрая и сильная, неформальный лидер отряда. Смит помнил её радость, когда он стал новым главнокомандующим. Казалось, она радовалась сильнее него. — Теперь, братик, тебе будет нелегко, — сочувственно говорила она, делая глоток из кружки. — Жизни всех новичков будут на тебе, впрочем, как и все наши. Смит тогда не думал о бремени командора. Его сознание терзала лишь одна мысль: его мечта как никогда близко. — Все жертвы не напрасны, Саманта, — мягко ответил тогда он ей, — за всё приходится платить. — На что та лишь пожала плечами и сделала очередной глоток. Она пила исключительно красное вино. Саманта — прекрасная, юная, отважная, любимая всем корпусом могла достичь любых высот, если бы однажды не погибла по вине собственного брата, по вине его цели… Его сестра была на портрете такая живая и счастливая, что у Эрвина закололо в сердце. Потерять единственного родного человека — тяжёлый удар для него, но ещё больнее было осознавать, что он собственными руками лишил себя семьи. — Ты слишком часто стала навещать меня, — с горечью прошептал Смит, поглаживая портрет сестры. — Хочешь напомнить мне, что я не заслуживаю счастья? Хоть девушка на портрете задорно улыбалась, показывая ряд жемчужных зубов, Смиту казалось, что она недовольна и смотрит на него с осуждением и отвращением. Он помнил, как у могилы отца, держа Саманту за руку, поклялся, что всегда будет защищать её. И она верила. Сколько раз они сражались спина к спине, прикрывая друг друга, сколько успешных вылазок было, с которых они оба возвращались живыми. Смиту казалось, что они бессмертны… Пока однажды он не принёс в штаб её голову — то единственное, что осталось от неё и отряда. «Всё во имя человечества, разумеется». Он должен был сделать выбор, и он его сделал, а правильным он был или нет, он так и не определился. С одной стороны, жизнь сотни солдат и ценнейший артефакт для эксперимента, с другой — пятеро, среди которых была его сестра. Он главнокомандующий — все жизни висят на его широких плечах, солдаты, смотря ему в рот, делают всё, что он им прикажет. Имел ли он моральное право рискнуть жизнями многих, ради того, чтобы спасти её? Мог ли он это сделать? Разумеется, нет, но тогда почему ему так тяжело дался этот указ? С какой болью он приказал отряду, в котором была она, стать приманкой, приказал спасти остальных. А ведь она не возненавидела его, и, что было ещё страшнее, понимала, что он должен был так поступить, и даже понимающе кивнула, одобрительно улыбнулась на прощание, когда Смит отдал этот разрывающий душу указ. Нет ничего больнее, чем приговорить родного человека к смерти, но он не мог иначе. Многие солдаты теряли своих жён, мужей, братьев и сестёр. Многие хотели спасти родных, а не выполнять чёртовы указания. Разве мог он, говоривший, что все солдаты должны посвятить сердца человечеству, вдруг взять и поставить многие жизни под удар, повинуясь собственным чувствам? Чем её жизнь отличалась от тысячи таких же погибших солдат? Смит успокаивал себя этим, каждый раз повторял себе, что это — служба, цена, которую пришлось заплатить. Он командор, и это его тяжкое бремя: думать в первую очередь о миссии, а потом уже о себе. Только вот он жалел. Жалел, что не заменил себя кем-то другим и не остался с ней. Он мог бы сражаться вместе с ней, несмотря на нулевые шансы на победу. Он мог умереть с ней, и лучше бы это было так, чем всю жизнь терзать себя осознанием, что он мог что-то сделать. Смит ненавидел себя. В дверь постучали, но Эрвин даже не вздрогнул, продолжая, словно заворожённый, смотреть на портрет. Снова стук, и Смит, наконец, очнувшись, убрал портрет обратно и, быстро смахнув с щеки слезу, выпрямился, стараясь изо всех сил держать марку серьёзного командира. — Войдите. — Эрвин, чего так долго? Оу… — Ханджи как вкопанная остановилась посередине кабинета, смотря на разлившиеся чернила. — Опять уснул за работой? Эрвин кивнул, поднимаясь со стула и направляясь за тряпкой, пока Зоэ тихо смеялась в кулак. — Так что случилось? — спросил он, вытирая со стола лужу. — На обед пора, — немного заторможено ответила Зоэ, глядя на чёрную тряпку. — Леви ждёт. — Я подойду позже, Ханджи, — Смит демонстративно показал тряпку, — надо прибраться в кабинете.

***

Минуты сменялись часами. Очередной день в корпусе пролетел незаметно для Смита, и он с облегчением подметил, что за сегодня ни разу не столкнулся с Мишель. На завтрак он явился поздно, впрочем, как на обед и ужин. Рутинная работа хорошо сотрудничала с воспоминаниями о сестре, образовав единый альянс под названием «временные трудности». — Эрвин, чего так поздно? — Временные трудности. Всё же поздним вечером, когда Смит решил немного развеяться и пройтись вместе с Ханджи и Леви, перед ними вновь предстала она: девушка в золотом сиянии блеклых фонарей. Часто погружённый в себя Леви, услышав девичий смех, что был подобен трели соловья, вцепился в Мишель задумчивым и привычно раздражённым взглядом. За прошедшие дни он часто сталкивался с ней в столовой. Она крутилась возле Петры и так хорошо сдружилась с членами Элитного отряда, что, казалось, давно стала его новым участником. Мишель неосознанно привлекала внимание окружающих: улыбчивая, весёлая, слишком энергичная и светлая для «базы смертников». Лишь это отличало её от повидавших смерть солдат, в остальном её навыки оставляли желать лучшего. Леви украдкой любовался ею, как закатным солнцем, смирившись с мыслью, что вскоре оно скроется за горизонтом и больше никогда не взойдёт. Мишель тем временем запрыгнула на Роя и, игнорируя оклики Петры, схватилась мёртвой хваткой в его широкие плечи, оттянув тем самым немного кофту. Сегодня на ней было лёгкое золотистое платье. В нём она была воздушная и как никогда притягательна. Тонкая ткань натянулась на ягодицах, очертив плавные изгибы, оголила худые ноги и небольшой шрам выше колена. В отличие от других разведчиц, отдававших предпочтение штанам и тёплым кофтам, Оллфорд в свободное время носила платья. — Давай, Рой! — крикнула она и похлопала парня по плечу. — Нужно тренироваться! Вот выйдите за стены и нужно будет быстро бегать, чтобы добраться до таинственного поселения! Все остальные наблюдавшие за этой картиной лишь смеялись, думая, что это шутка, и только Леви, зная, что девчонка искренне верит во всё это, недовольно поджал губы и сузил глаза. Смита изнутри переполняли эмоции. Изголодавшийся по женскому телу мозг лихорадочно подкидывал кадры за кадром. Вот он опускается перед ней на колени, медленно ведёт руками по оголённым стройным ногам и покрывает поцелуями тонкий шрам. Вот лямка платья спадает, оголив острое плечо, и Смит, забыв, как дышать, собственнически ведёт по девичьим ключицам и жадно впивается в шею. Мишель, не замечая хмурых взглядов, подстёгивала раскрасневшегося Роя скакать по территории штаба, словно скакуна. Сина и Анна подошли к возмущённой, но уже уставшей спорить Петре, и, легонько толкнув её плечом, ободряюще улыбнулись. Петра всегда была «своей». Она хорошо общалась с солдатами, никогда не задирала нос, да и в целом была любимицей всего корпуса. Красивая, сильная, умная, член Элитного отряда… Неудивительно, что бо́льшая половина мужского населения штаба просто давилась слюнной, когда она проходила мимо. — Она всегда ведёт себя так странно? — поинтересовалась Петра. — Дома она была намного спокойнее. — Это всё отец, — грустно ответила Сина, — он так часто наказывал её за всякую ерунду, что ей просто приходилось быть спокойной. Петра вздрогнула. Она редко пересекалась с мистером Оллфордом, но хорошо запомнила его маленькие злые глаза и опухшее от постоянной пьянки лицо. — Он, наверное, разозлился, узнав, что она сбежала, — предположила Ралл. — О, ещё как, — кивнула Анна. — Он ещё долго угрожал Шадису, что дойдёт до короля, если они не выгонят Мишель из кадетского корпуса. «Благородной даме не пристало заниматься подобным», — передразнила отца Мишель Сина. — Как же хорошо, что Кис не из робкого десятка. Рой, тяжело дыша, рухнул на землю, скидывая с себя девушку, отчего Мишель, смешно ойкнув, распласталась на земле, раскинув ноги и руки в разные стороны. — У неё что, шило в заднице? — не выдержал Леви, наблюдая за комичной картиной. — Чего она не трясётся от страха, как все остальные солдаты? Вылазка же была объявлена. Смит, усмехнувшись, покачал головой, словно сбрасывая с себя наваждение и возвращаясь в реальность. Уже через пару дней вылазка, с которой она точно не вернётся, и кошмар, отвлекающий от службы, закончатся, уступив место блаженному спокойствию. Ему были противны такие мысли — он будто желал, чтобы она не вернулась, желал, чтобы недавно появившееся чувство исчезло, оставив его в покое. Было слишком тяжело, слишком неправильно что-то испытывать к ней. «Ага, а желать ей смерти так правильно и совершенно разумно». — Эрвин! — Ханджи дотронулась до его плеча. — Нам пора. Смит молча кивнул и, бросив последний взгляд в сторону своей проблемы, пошёл следом за Леви и Ханджи, оставляя Оллфорд в компании друзей.

***

До отбоя было всего пару минут, когда в дверь кабинета Леви постучали. — Да? — на автомате ответил Аккерман, откладывая очередной заполненный документ. — Капитан, Леви. Рядовая Мишель Оллфорд пришла к вам по личному делу, — заикаясь от волнения, выдавила из себя девушка. Капитан поднял на неё глаза и внимательно оглядел нежданную гостью с ног до головы. Мишель переминалась с ноги на ногу, придерживая бледными руками края кофты. — В чём причина вашего прибытия? — спросил капитан, хмурясь. — Разве солдаты не должны готовиться ко сну? Он достаточно долго наблюдал за ней, чтобы понять — Мишель не из робкого десятка. Она всегда делала то, что считала нужным, а сейчас мялась на месте и смущалась. Столь несвойственное поведение насторожило капитана, более того, юная гостья даже не удосужилась поприветствовать его по уставу. — Капитан, вы знаете, что скоро будет миссия, с которой, скорее всего, я не вернусь, — наконец, начала она. — И-и понимаете… — Рядовая Оллфорд, — сердито перебил Леви, — давайте по существу. — Д-да, — закивала Мишель, покраснев, — понимаете, я не хочу ни о чём жалеть, когда покину этот мир. Хочу пойти в бой со свободной душой, поэтому, пожалуйста, выслушайте меня. Леви поднялся и подошёл к Мишель, схватил её за подбородок и вгляделся в карие глаза. — Тебе не кажется, что ты ошиблась адресом? — прошипел он в девичье лицо. — За индульгенцией не ко мне. Округлив глаза, Мишель нервно закусила губу, виновато посмотрев на Леви. Последний, тяжело вздохнув, убрал руку и отошёл от неё. — Продолжай, — приказал он расслабленным голосом, — чего ты там хотела? — Я хотела, чтобы вы знали, что я люблю вас, капитан, — бойко ответила Мишель, после чего резко зажмурилась, боясь увидеть его реакцию. Капитан славился грубым и непоколебимым характером. Она ожидала от него услышать пару колких фраз или удара в живот, но, когда через пару минут ожидаемой реакции не последовало, она приоткрыла левый глаз, смотря на озадаченного капитана. — Я понял, — ответил он, кивая, — буду знать. Мне приятно, что я нравлюсь тебе, но всё же не забывай, что ты посвятила душу миру, а не мне. «Или поиску пропавшей матери», — добавил про себя Леви. Мишель от такого впала в ступор, но, всё же взяв себя в руки, осторожно, словно прощупывая почву, спросила: — А у вас кто-нибудь есть? — Нет, мне это не нужно. Поэтому уходи, мне нужно вернуться к работе. — А вы можете исполнить моё последнее желание? — Мишель, осмелев, сделала несколько шагов вперёд. — Вам не трудно, а я умру с чистой душой, ни о чём не жалея. — Лучше постарайся выжить, — мягким голосом посоветовал Аккерман, понимая, что, скорее всего, девчонка действительно не вернётся и эта миссия может оказаться для неё последней. Мишель улыбнулась и мотнула головой. — Пожалуйста, поцелуйте меня. Всего один раз, — взмолилась она уже без прежнего смущения. Аккерман несколько минут молча смотрел на неё, а затем, тяжело вздохнув, взъерошил волосы. — Иди спать, — без былого раздражения попросил он, не желая смотреть ей в глаза. Мишель — не первая, явившаяся в его кабинет с подобным заявлением. Глупые девушки, подобные ей, влюблялись в него, считая его холодность привлекательной. Его же задачей было указывать им на их место, осаждать и приказывать выбросить из головы всё лишнее, не касающееся долга службы. — Пожалуйста… — всхлипнув, снова попросила Мишель, прекратив комкать кофту и прижав к груди руки. — Я ведь не прошу о многом… Неужели я так противна вам? — Не противна, — холодно бросил он и в два шага приблизился. Он вновь взял её за подбородок, надавил большим пальцем и заставил немного наклониться. Мишель нервно облизала губы прежде, чем Леви накрыл их своими. Они цепко смотрели в глаза друг друга: Оллфорд, пытаясь запомнить этот миг и думать о нём, умирая, Леви же смотрел так, будто пытался разобрать угловатый почерк Ханджи. Он первый разорвал их лёгкий, словно дуновение летнего ветра, поцелуй. Отстранившись, вернулся за стол и, не одарив более взглядом, бросил приказным тоном: — А теперь иди. Мишель кивнула и, тихо сказав спасибо, выбежала из кабинета, довольная и невероятно счастливая, даже не заметив идущего по коридору Эрвина, который, видя, как его бабочка, вылетела из кабинета Леви вся красная и растрёпанная, терзался в тревожных догадках. — Доброй ночи, командор, — прощебетала Мишель, резко замирая на месте и кусая немного припухшие губы, приложила кулак к сердцу. — Почему не в казармах? — вместо приветствия спросил Смит, недобро нахмурившись. — Уже бегу, — радостно сообщила она, совершено забыв о том, кто перед ней стоит. Её мысли были далеко и, казалось, она сейчас взлетит над землёй, оставляя этот мир позади. Ей нечего смущаться — эта вылазка станет для неё первой и последней, в любом случае. Даже случись так, что она выживет, всё равно останется за стенами, ведь там её ждут другие люди, там она останется со своими друзьями и будет хранить в памяти свою первую любовь — капитана Леви. Так она думала. — Можешь идти, — устало разрешил Смит, не в силах больше смотреть на это радостное лицо. Мишель кивнула и улетела прочь, слегка задев его краем своей кофты. Когда Смит вошёл в кабинет Леви, то явственно ощутил здесь присутствие Мишель. Терпкий аромат духов незримым облаком висел в кабинете Аккермана, что заставляло глаз Смита нервно дёргаться. Леви сидел за столом, совершенно невозмутимый, будто всегда был здесь один, а из его кабинета не выбегала Оллфорд. — Почему в столь позднее время из твоего кабинета выбежала молодая девушка? — спросил Смит, присев на диван. — Не думал, что тебя такое интересует, — с усмешкой добавил он, дабы скрыть беспокойство. — Она попросила меня поцеловать её перед вылазкой, — равнодушно ответил Леви. Он подозревал, что Мишель всё ещё нравилась Смиту, но не хотел ничего скрывать от него. — Думает, что после вылазки не вернётся. Кстати, это вполне вероятно. Смит хмыкнул и облокотился на твёрдую спинку дивана, размышляя о словах Аккермана. «Она попросила его поцеловать себя». Внутри скользкой змеёй зашевелилась жгучая ревность. Она попросила Леви, а не его, подарить ей первый поцелуй. Он сделал это, когда Эрвину прикосновения к её мягким губам могли только сниться. — И ты выполнил её просьбу? — спросил Эрвин, заранее зная ответ, но в глубине души надеясь, что Леви отказал ей. — Да. — Аккерман отложил бумаги и посмотрел на напряжённого Эрвина, мгновенно считав его недовольство. — Почему? — Смит посмотрел ему в глаза. — Ты любишь её? — Не знаю, — честно ответил Леви, — я подобного не испытывал, поэтому не могу определить…