Спи со мной. Пробуждение

Наверное, каждый хоть раз оказывался в ситуации, когда стремишься вперед ведомый надеждой получить в конце пути то, чего так отчаянно жаждешь, но на месте Святого Грааля находишь лишь заброшенный дом, обрывки прошлогодних газет. В этот момент тебя заполняет чувство абсолютной дезориентированности и растерянности. Чувство, что из-под ног уходит опора, и единственное, что ты можешь — судорожно хвататься за остатки самообладания, убеждая себя: ты все понял неправильно, всему есть оправдание. Именно это чувство удушающей ледяной волной обрушивается на меня, когда я слышу слова Мохаммеда. Игнорируя потеющие от волнения ладони, демонстративно скрещиваю руки на груди. — Что? Почему?! — Не знаю, Ли, но решения Амекрана не обсуждаются, — обернувшись к старику, нервно шепчет Мохаммед. — Мы должны уйти. Он подталкивает меня к выходу, и я потрясенно следую за ним, не понимая, что случилось, в чем я ошиблась и как действовать дальше. Вопросы, на которые мне не суждено получить ответы, сменяются негодованием. Все внутри сопротивляется тому, чтобы покориться и уйти, как того потребовал Амекран. Я пришла не для того, чтобы отступить. Я не имею права сдаться сейчас. Разворачиваюсь и смотрю на избороздившие лицо морщины, сурово поджатые губы: — Почему ты выгоняешь меня? Он молчит, наполовину скрытый в темноте, напоминающий чью-то иссохшую, отпечатанную на глиняной стене тень. — Переведи ему, давай! — настаиваю я, обращаясь к Мохаммеду, который явно жалеет о том, что привел меня сюда. Поколебавшись несколько секунд, он все-таки выполняет мою просьбу, и Амекран резко отвечает ему. — Ты ищешь чудо, уверенная, что у всего есть цена и твоих денег хватит, чтобы заплатить. — Презрение, исходящее от Амекрана, ощущается почти физически. — Но не все можно купить. Душа пустыни не продается. — Погоди… — Начинаю догадываться я. — Он убежден, что я, как и остальные туристы, приехала сюда в погоне за аутентичностью и красивыми селфи на бархане, а информацию про джиннов ищу, чтобы с помощью магии обеспечить себе безлимитный счет в банке? Мохаммед неловко переминается с ноги на ногу и пожимает плечами, в то время как старик глядит на меня, не мигая. Под его тяжелым взглядом хочется превратиться в невидимку и, не выдержав, я отворачиваюсь первой. Потеряв ко мне интерес, Амекран, поморщившись, коротко бросает что-то Мохаммеду, и тот с неохотой повторяет для меня по-английски: — Уходи. Обида стучит по ребрам в такт участившемуся пульсу, вырывает хриплый выдох. Меня судят без права на последнее слово, как худшего из преступников. Горящая пелена застилает все вокруг, вспыхивает из-под ресниц колдовскими бликами, а затем прорывается вовне — сияющей Авророй, мерцающей синью, взлелеянным в сердце выжженным ультрамарином, который обретает жизнь в огненных всполохах на кончиках пальцев. Я выкидываю руку, и тусклый свет стоящей рядом с Амекраном лампадки меркнет в красках устремившегося к потолку цветного пламени. — Ты ошибся, старик. Я не ищу чудо. Я уже его нашла. Мы смотрим друг на друга, теперь — сквозь пылающую лазурь. Он даже не вздрагивает, когда магия лавой выплескивается наружу, но в глазах под полуприкрытыми веками я вижу больше, чем могла рассчитывать. Амекран сжимает в ладони четки. — Говори. И я говорю: сначала путано и сумбурно, опасаясь, что старый бербер в любой момент потребует замолчать, но, заметив, как внимательно он слушает, продолжаю спокойно и обстоятельно. Я рассказываю о снах, которые с детства научили меня быть демиургом собственных вселенных; о кошмарах, ядовитыми цветами прорастающими в самых темных уголках души; об отце-ифрите, которого потеряла дважды — один раз, будучи ребенком, и второй раз — спустя двадцать лет, в гроте на испанском побережье; об Асафе и его безумии, о мести, которая свершилась, но не принесла долгожданного облегчения тому, кто хотел победить смерть; об огненной магии, текущей по венам брызгами лавы; о Зейне, джинне, чья жизнь переплелась с моей так прочно, что любые попытки перерубить эту связь вызывают такую боль, словно сердце вырезают наживую. Когда я заканчиваю, он произносит в пустоту за моей спиной: — Назови свое имя. — Ли, — неуверенно представляюсь я. Амекран долго вглядывается в меня, а потом отрицательно качает головой. — Это не твое имя. Назови имя, данное тебе отцом. — Лелия. — Меня не покидает ощущение, что он видит дальше и глубже, чем мне бы хотелось и, прежде чем бербер возразит снова, я соглашаюсь дать ему то, чего он ждет. — Лейла. Отец хотел назвать меня «Лейла». Во взгляде Мохаммеда читается удивление, но он быстро справляется с ним, когда, взвесив услышанное, Амекран удовлетворенно кивает. — Кровь ифрита, дочь ночи, рожденная в снегах, дитя севера, выросшая вдали от песков пустыни, я верю тебе. Ты хочешь знать, почему твоя кровь горит, но не обращается в пепел. Часть своей силы передал тебе великий ифрит в надежде, что она пробудится и защитит от опасности ребенка, чья судьба была написана задолго до его рождения. Тебя. Но ты не джинн, ты не можешь дать человеку то, чего он жаждет, о чем плачет в минуты слабости. — Мохаммед сосредоточенно хмурится, стараясь ничего не упустить: — Если же ты пришла узнать, сколько лет на земле отмерил тебе Аллах, то я не смогу помочь обрести истину. За всю жизнь, за годы, что я был пророком пустыни, мне не доводилось встречать таких, как ты. Что я чувствую, слушая его? Гордость быть избранной, выделенной среди людей и джиннов, по-настоящему достойной своего огня? Нет. Триумф, вызванный тем, что я не ошиблась, приехав сюда, и мои догадки подтвердились? Тоже нет. Облегчение от того, что моя жизнь никогда не будет подчинена чужим желаниям? Возможно. — Ты не понимаешь, что произошло с джинном. — Я напрягаюсь, стоит Амекрану упомянуть Зейна. Вдруг он скажет, что я навсегда потеряла его там, где вступает в свои права смерть? — Возрадуйся, ибо мне известно, где он, но приготовься пролить слезы, потому что в реальности, к которой ты привыкла, его нет. Жизнь сжимается до размеров точки. — Что он имеет в виду? — Облизываю пересохшие губы, умоляя себя не терять самообладание. Сорвусь — не получу и эти крупицы информации. Бусины из белого граба перекатываются в пальцах Амекрана, когда он на берберском объясняет Мохаммеду смысл своих слов, и тот поясняет: — Потрясение, испытанное твоим врагом, привело к тому, что он утратил контроль над поглощенной силой, и она уничтожила его человеческое тело. Высвобожденная энергия спровоцировала взрыв магии, разрушивший не только пещеру, но и барьеры между мирами. Джинна, который спас тебя, приняв удар, отбросило в небытие. Туда, где он был до священного мгновения, когда Аллах позволил ему осознать себя и воплотиться в пустыне. Он не жив и не мертв, дочь ифрита, он существует в измерениях, неподвластных человеческому восприятию. Возможно, однажды, по воле Аллаха он придет в этот мир вновь, но никто не может предсказать, когда это случится — завтра, в месяц Мухаррам или в новом тысячелетии, которое не застанет никто из нас. Я застываю. Значит, Зейн все-таки жив… если можно считать жизнью ссылку в небытие без обратного билета. — Как мне вернуть его? — спрашиваю, скрывая проскальзывающий в голосе страх. Бербер молчит, и я уже хочу повторить вопрос, когда он заговаривает: — Почему ты отказываешься смириться с судьбой, дочь ифрита, и с достоинством принять ее? — Не дождавшись ответа, Амекран продолжает: — Джинн не знает себя, не помнит, кем был. Если он обретет память, душа загорится в гранях кольца. Под ложечкой неприятно ноет. Можно признаться, что у меня нет перстня, но, боюсь, в диалоге с Амекраном об этом лучше не упоминать. Вместо этого я уточняю: — А что потом, когда он вспомнит себя? — Это невозможно. Не бери на себя больше, чем сможешь вынести, дитя без имени и без прошлого. Несмотря на то, как аккуратно подбирает фразы Мохаммед, его вежливый тон не может обмануть меня: Амекран категоричен в своем мнении. Он отворачивается, давая понять, что разговор закончен, и в этот раз я не спорю. Достаточно того, что он рассказал, куда пропал Зейн, и помог разобраться с тем, что случилось в гроте. Загвоздка лишь в том, что если верить берберу, у меня нет шансов вытащить Зейна из того места, где он очутился.

***

Вымотанная после обратной дороги в Марракеш, я лежу в номере отеля, благословляя того, кто изобрел кондиционер. Поднимающийся от песков и сухих равнин жар сменяется шестнадцатью градусами на пульте и холодной минералкой из мини-бара — универсальным способом привести в чувство того, кто привык к пронизывающим ветрам Скандинавии. Делаю несколько больших глотков и откидываюсь на подушки. Тело неумолимо тянет в сон, но сознание цепляется за фрагменты прошедшего дня и не отпускает его. Поддавшись воспоминаниям, переношусь мыслями в ту секунду, когда мы с Мохаммедом покидаем дом Амекрана и выходим в ночь, в молчании направляясь к барханам вдали от лагеря берберов — туда, где россыпь звезд на Млечном пути сияет миллионами созвездий так близко и так ярко, как никогда не бывает в городе. Мы бредем по песку, наблюдая за появляющимися в темноте первыми красками восхода, расплескавшимися не акварелью — бликами легче акварели, когда Мохаммед спрашивает: — Ли, ты нашла ответы, которые искала? Глядя на раскинувшийся впереди марсианский пейзаж пустыни, сны о которой никогда не бывают и вполовину такими же живыми, как в это мгновение, я сжимаю ладони в кулаки: — Да. А вместе с ними и новые вопросы. Через двенадцать часов мы прощаемся у входа в отель, и я протягиваю Мохаммеду двести долларов: — Спасибо, что был моим проводником. Сомневаюсь, что встреча с Амекраном состоялась бы без тебя. Он улыбается, пряча купюры в карман: — Запиши мой номер на случай, если твоим друзьям понадобится англоговорящий гид в Марокко или тебе опять нужно будет в пустыню. Вбивая в телефон цифры, которые он диктует, я ловлю себя на мысли, что должна вернуться, ведь если не вернусь, это будет значить, что мне не о чем говорить с Амекраном, потому что Зейн не вспомнил себя, а я не нашла его кольцо. Усмехнувшись, киваю на футболку Мохаммеда: — Hasta la vista, baby! Он смеется, а я салютую ему на прощание и исчезаю в дверях отеля, чтобы скорее получить ключи от номера и обессиленно рухнуть в мягкую постель. Наконец отстраняюсь от путешествия и, расслабившись, укутываюсь в одеяло. Дрема захватывает сознание. Я проваливаюсь в точку входа. Очнувшись в комнате, за окном которой горит, никогда не перетекая в сумерки, вечный амарантовый закат, подхожу к двери. Представляю усмехающегося Зейна и без особой надежды дергаю ручку. Заперто. Фыркаю. Ничего нового, хотя попробовать все равно стоило. Что ж, раз выбора у меня нет, то и терять нечего. Вздергиваю подбородок, широко развожу руки и вдыхаю пропитанный морской солью воздух, который тлеет и клубится в легких, собирается обжигающим прозрачным кобальтом в солнечном сплетении. Концентрируюсь на том, как стучит сердце, и по венам в едином ритме с ним толчками проливается, прорвав тщательно выстраиваемые барьеры, пламя цвета синей стали. Оно нарастает горячими всплесками, но я не стараюсь его остановить. Сила — первобытная, необузданная, клокочущая, струится под кожей жидкими искрами, и от желания поддаться ей, у меня вырывается стон. Почувствовав, как добравшаяся до ладоней энергия ищет выход, направляю их на дверь. Я никогда не делала того, что собираюсь, но план ворваться в небытие в обход всех негласных правил звучит слишком заманчиво. Пламя вспыхивает в руках, и я, словно со стороны, слышу собственный смех. Я должна попасть туда, где находится Зейн. Я должна заставить его вспомнить себя. Всполохи ультрамарина бьют в дверь, разнося ее в щепки, и в следующую секунду кромешная тьма сжимает меня в колючие тиски. Я кричу — не от боли, а от неожиданности и страха перед неизвестным, что неумолимо засасывает меня в образовавшийся впереди вакуум. А потом наступает тишина. Судорожно хватая ртом воздух, барахтаюсь в пустоте и оглядываюсь. Я в космосе: левитирую в невесомости среди сотен планет бесконечной галактики. Вот уж не думала, что небытие окажется таким.

***

Упорство — выбор тех, кто не умеет идти на компромисс. Упорство вынуждает из раза в раз подниматься на борьбу с худшей версией себя — менее честной, более слабой. Упорство подталкивает в спину, когда каждый шаг дается с таким трудом, что зачатки веры умирают в бесплодных сомнениях. Упорство не позволяет мне сдаться, когда Зейн — то, что когда-то было Зейном, которого я знала, снова и снова выталкивает меня из тьмы, в которой пребывает его сознание. В ту ночь в Марракеше я впервые за долгое время проснулась без тупой ноющей боли, которая жила со мной, жила во мне с той самой минуты, когда все, что я боялась потерять, оказалось похоронено под обломками грота. У меня появилась надежда. Надежда, с каждым днем подвергающаяся новым испытаниям: если необходимость выбивать дверь к Зейну пропала, то главная проблема никуда не делась — он не дает мне ни шанса помочь себе. Межзвездное пространство. Мерцающие светила. Круги далеких, никогда не существовавших в этой вселенной планет. «Вспомни! Ты обязан все вспомнить!». Резкое пробуждение еще до рассвета. Космические лучи. Черные дыры, провалившись в которые, рискуешь не найти дорогу назад. Вибрация соприкоснувшихся миров. «Зейн! Это твое имя! Слышишь меня?!». Шлепок и выбрасывающий прямиком в реальность вихрь. Темная материя. Эфирная субстанция. Вынужденная левитация, от которой кружится голова. «Я люблю тебя!». Обманчиво затянувшаяся пауза и ставшее привычным чувство, что меня взашей выпихивают туда, откуда я явилась. Дневник моих неудач мог бы вынудить сдаться любого. Но не меня. Смешно сказать, однако я рада уже тому, что Зейн до сих пор не убил меня, хотя возможность сделать это была у него неоднократно. Вот и сейчас я с энтузиазмом подтягиваю к себе подушку, глядя на флегматично урчащую кошку. — Ну что, Тыковка, мне удастся одолеть всеобъемлющую власть небытия сегодня? Кошка неопределенно мяукает, и я принимаю это за согласие. Заснуть удается не сразу, но вскоре я открываю глаза в точке входа и решительно шагаю к двери. Даже если все вновь закончится ничем, нельзя отступать. Нельзя отказываться от Зейна. Все начинается, как всегда: я поворачиваю ручку и шагаю в ставшую привычной тьму, тут же проваливаясь в никуда. Меня поглощает разреженная атмосфера чужого космоса. ЕГО невидимое присутствие. Замираю, не зная, как обратиться к Зейну, чтобы не разозлить его и не проснуться в то же мгновение в своей комнате под скептическим взглядом кошки. — Однажды ты пришел ко мне в надетом на голое тело пиджаке с приколотой к лацкану бутоньеркой из ландышей, — неожиданно для самой себя произношу я и замолкаю, прислушиваясь к окутывающему галактику ровному гулу. Похоже, Зейн не спешит прерывать меня. Получив отсрочку, с облегчением выдыхаю. — Я тогда подумала, что ты совершенно чокнутый. Скажи мне кто-нибудь, что я буду скучать по твоей дурацкой манере одеваться, никогда бы не поверила. — С губ срывается смешок. Гул усиливается, и на всякий случай я поспешно добавляю: — Но ты всегда был очень сексуальным. Как бы ни складывались наши отношения, это я заметила сразу. В июле, в Неаполе… Помнишь? Меня одолевают вспышки далеких, и оттого болезненных флешбэков: широкие браслеты, блестящие грани рубина, насмешливая улыбка на чувственных губах, которые невозможно не хотеть; целующиеся русалки в свете преломляющихся в воде солнечных лучей, зеленые кудри между бедер; сиреневое боа на запястьях, тяжесть возбужденного тела, жадная и наглая ласка, которой я сопротивляюсь, несмотря на соблазнительный порыв сдаться; первый украденный обманом поцелуй во сне, первый поцелуй среди беснующейся толпы в реальности; стена Колизея за спиной, горячий язык, двигающиеся внутри пальцы; шелк блузки, которую Зейн готов снять с меня прямо в аэропорту Осло, мурашки, бегущие по коже от его прикосновений; след ярко-красной помады как доказательство близости, сумасшедшая идея уехать в Лос-Анджелес или в Шанхай с билетом в один конец — интимнее предложения провести вместе всю жизнь в горе и в радости; комната в Малаге, грохочущие небеса, сорвавшееся с губ признание в любви, молния, раскалывающая ночь надвое; Мактуб. Воспоминания такие четкие, будто мы познакомились только вчера, будто не было между нами грез и кошмаров, будто я никогда и не пыталась убежать от себя, чтобы в конечном счете сходить с ума от желания вернуться к нему. В груди становится тесно, воздуха не хватает. Мне хочется кричать: «Я скучаю не по твоим клоунским костюмам! Я скучаю по тебе! Никакой любви не хватит, чтобы выдержать эту пластмассовую жизнь без тебя, твоих рук, без ночей, в которые мы почти не спали, целуясь, как безумные, как одержимые… Мне ничего больше не нужно, просто будь со мной, будь во мне — как это было раньше. Как это было всегда». Но я понимаю, что Зейн не будет меня слушать, и зачем-то продолжаю говорить с ним о том сне, в котором мы сидели на крыше небоскреба, еще не догадываясь, как много нас ждет любви, как близко к нам подобрались кошмары. — На том карнизе в Нью-Йорке ты рассказал мне об индийском гуру, которого встретил в трущобах Мумбаи. Давящий шум в ушах уменьшается. Ему интересно? — Он не поделился с тобой никакой мудростью, лишь выпросил сотню рупий, и ты отправился искать истину к океану. Пространство заполняется тягучей тишиной, обретает плотность, и мне уже не приходится прикладывать усилия, чтобы удержать равновесие. Набравшись смелости, обращаюсь к равнодушному универсуму, надеясь, что Зейн по-прежнему здесь, что все не зря: — На пляже к тебе подошел молодой американский хиппи. Он сказал, что в жизни нет ничего по-настоящему важного, поэтому надо не заморачиваться и кайфовать, просто кайфовать. Замолчав, бросаю быстрый взгляд напротив — туда, где мог бы усмехаясь парить, между галактических сфер, Зейн. Возможно, это исключительно моя фантазия, но я чувствую, что он рядом. — Так вот, все это, — я окидываю рукой открытый космос, — меньше всего ассоциируется с местом, созданным для того, чтобы кайфовать. Здесь нет музыки, нет твоей любимой арабской еды, нет ни одной из женщин, которых ты когда-либо хотел, нет разливающего джин-тоник за барной стойкой вампира, нет спонтанных путешествий в Пекин или в Париж, черт, да здесь вообще нихрена нет! Не удивлюсь, если, изображая астронавта в небытии, ты забыл даже то, как скрутить добротный косяк! Увлекшись, я не замечаю, как осторожные интонации в моем голосе сменяются неприкрытым возмущением, а когда осознаю, что перешла черту, зажмуриваюсь. Не обязательно быть гением, чтобы догадаться: моя пламенная речь переполнила чашу терпения Зейна, и он в лучшем случае опять выпихнет меня в реальность, а в худшем… Не хочу думать, что ждет меня в худшем случае. Время, неподвластное категориям измерения, растягивается, но не разрывается. Никто не хватает меня и не выталкивает вовне, шум, подобный тому, что издают пролетающие над головой истребители, не появляется предвестником грядущих неприятностей. Опасливо приоткрываю глаза и застываю. Раскинувшись на пушистом розовом кресле из искусственного меха, на меня глядит Зейн — такой, каким я увидела его в Италии: в брендовой футболке, леопардовой шубе и с неизменной улыбкой Чеширского кота. Над кудрявой головой светится нимб, а между нами выстраивается уходящий далеко за пределы галактики парад планет, подозрительно похожих на массивные шары из цветного пенопласта. Потеряв дар речи, пораженно смотрю на Зейна, не веря, что у меня получилось, боясь, что если отвернусь, он растворится в сюрреалистичной картинке, как галлюцинация, плод помутившегося рассудка. Но Зейн не планирует пропадать. Он слегка наклоняется ко мне, поигрывая портсигаром с самокрутками, и странные мини-планеты приходят в движение. Они хаотично соприкасаются друг с другом, издавая характерный скрип, который заставляет меня поежиться. Не обращая внимания на звук, Зейн поправляет накренившийся нимб и спрашивает, лениво растягивая слова: — Кто ты, мать твою, такая?