Спи со мной. Пробуждение

Каждый из тех, кто живет с разбитым сердцем, мечтает об одном: что однажды все снова будет, как раньше. В фантазиях, которые услужливо подсовывает воображение, тот, кого ты любил, умоляет о прощении, восхищенно глядя на того, кем ты стал — кого-то красивее, успешнее, умнее тебя сегодняшнего. Чего точно нет в идеальной картинке встречи с человеком, который был твоей вселенной, так это надменного тона и хамского вопроса: «Кто ты, мать твою, такая?». Я считала, что готова к тому, что Зейн забыл меня, но как же я ошибалась! Ленивый взгляд, которым он изучает меня, пробирает до позвонков, взрезает скальпелем, и я точно могу сказать: мне не нравится это ощущение. Вместе с тем я испытываю странное дежавю: в нашем первом сне Зейн спросил то же самое, целуя мой живот, соблазняя остаться, отдаться, без слов предлагая вычеркнуть из сердца других — кто был «до», кто будет «после». Прикоснулся бы он ко мне вновь, окажись я прямо сейчас сидящей на его коленях, в окутывающем нас обоих аромате мускуса и сандала? Ответил бы на поцелуй? — Какого черта ты ко мне вламываешься? — подняв бровь, интересуется Зейн, и я возвращаюсь в настоящее — быстрее, чем мне бы хотелось. Выстроившиеся в ряд планеты скачут, как одуревшие мячики для игры в пинг-понг, и я старательно игнорирую порыв схватить ближайшую и запустить в Зейна, чтобы стереть с его лица самодовольную ухмылку. — Ты действительно меня не помнишь? — с сомнением уточняю я. — Потому что… Ты в точности такой, каким я тебя знаю. — Ты видишь меня таким, каким тебе хочется, чтобы я был. Я отражаю твое сознание, все, о чем ты когда-либо думала или фантазировала. — Равнодушно пожимает плечами Зейн. — В данный момент я выгляжу, как человек, но можно и поэкспериментировать с образами. Он насмешливо улыбается, и прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать на этот то ли вопрос, то ли факт, космос дрожит, распадается на атомы и складывается в залитый солнцем восточный город. Я с удивлением смотрю сверху на дорогие дворцы и минареты старинных мечетей, богатые рынки и широкие площади, очертания которых в рассеянном свете кажутся чересчур мягкими, смазанными. Мне не сразу удается понять: город нарисован, как и… я сама. А также все остальное, включая ковер, на котором я лечу в компании нечленораздельно бубнящей что-то обезьянки с миниатюрной феской на макушке. Она размахивает лапами и верещит все громче, пока я растерянно пытаюсь сообразить, что произошло. Зейн отправил меня в мультфильм? — Абу говорит, что нужно пригнуться! Немедленно! Да! Да! Скорее! Давай, ложись на ковер, иначе лишишься головы! — Выводит меня из ступора вопль взявшегося из ниоткуда попугая. Перевожу глаза вниз и ору от ужаса: ковер на огромной скорости пикирует под своды замка навстречу узорчатой каменной кладке, столкновение с которой со стопроцентной вероятностью размозжит мне череп. Зажмурившись и прикрыв голову руками, падаю навзничь, молясь, чтобы этот кошмар поскорее закончился, и в следующую минуту кувырком скатываюсь на увитую виноградными лозами террасу. Со стоном приподнимаюсь на локтях и замечаю настороженно следящие за мной две пары глаз. Тоже нарисованных. Первая принадлежит босоногому парню в штопанных бежевых шароварах и фиолетовой жилетке, вторая — прячущейся за его спиной девушке с лентами в темных волосах. Осторожно встаю, приготовившись к тому, что не все ребра пережили приземление, но боли нет. Единственное последствие — вихрь звездочек над темечком, в точности, как в диснеевских мультфильмах. — Что за бред… — Аладдин, это она? — с любопытством выглядывая из-за мужского плеча, спрашивает брюнетка. — Аладдин? — продолжая ощупывать тело на предмет переломов, охрипшим от воплей голосом повторяю я. — А ты принцесса Жасмин? Совсем осмелев, девушка выходит вперед и приветливо улыбается: — Верно! Мой отец — султан Аграбы. Она замолкает, и откуда-то раздается легендарное интро из мультфильма. «Добрый путник войди в славный город Багдад, ты своим не поверишь глазам!». Абу скачет под музыку, отвешивая поклоны, а спасший меня Яго приоткрывает клюв, подпевая фонограмме. «Ждет тебя впереди приключений каскад! Ты готов? Открывайся Сезам!». Аладдин ведет Жасмин в танце и, сделав несколько поворотов, они протягивают руки ко мне и потряхивают пальцами в такт мелодии. — Прелестно… — бормочу под нос, гадая, какого хрена творит Зейн и что это за ролевые игры. Поправив красную феску, похожую на ту, что надета на Абу, Аладдин подходит ко мне и протягивает волшебную лампу: — Мы ждали тебя, Избранная. Прими же этот дар! Хмыкаю, подумав о том, что «Избранная» — персонаж из другой истории. Но раз выбор между синей и красной таблеткой не стоит, придется подстраиваться под анимированную реальность — в покое меня здесь вряд ли оставят. Подыграть Зейну и возвести абсурд в степень? Почему бы и нет. Тру лампу, и рядом материализуется сияющий джинн с золотыми браслетами на запястьях: — Хорошие новости, Ли! Тебе доступно желание, одно чудесное желание, которое я исполню сию минуту! — Зачем все это? — вырывается у меня. — Что именно? — Прищуривается джинн. — Авторский тур в Аграбу на ковре-самолете, визит к дочери великого султана, возможность попросить третий размер груди? Ну же, тебе ведь известны правила, смелее! — При чем здесь моя грудь? — возмущенно ахаю я. И намек на то, что я загадывала желание раньше… Неужели под маской диснеевского джинна со мной общается Зейн?! — Ты же мечтала о большом эффектном бюсте! — Подмигивает он. — Да, но мне тогда было четырнадцать! — раздраженно парирую я. — Откуда тебе вообще это известно? Джинн щелкает пальцами, и мы вдруг оказываемся сидящими бок о бок на щедро обсыпанном розовым глиттером облаке, которое парит высоко над дворцом. — Хо-хо, ничто не укроется от джинни! — Дьявольски хохочет голубое чудовище, и на секунду у него мелькают изогнутые демонические рожки. — Мне подвластны земля и преисподняя, рай и ад, человеческие слабости и божественные силы… — А если без шуток? — прерываю я затянувшуюся браваду. — С тобой неинтересно! — Притворно расстроившись, хмурится джинн и деловым тоном государственного служащего добавляет: — Я уже упоминал, что небытие выуживает образы из твоего сознания. Твои воспоминания. Обрывочные, не всегда четкие, иногда блеклые. Оно отзеркаливает их, стремясь заполнить существующую пустоту, а я придаю им форму. У меня не остается сомнений, что я говорю с Зейном, но вопросов по-прежнему много. — Почему, если этим можно управлять, мы беседуем в диснеевских декорациях? — Потому что когда-то была уверена, что джинны выглядят так? — паясничает, поигрывая бровями, нарисованный джинн. Я не знаю, что ему сказать, не знаю, зачем необходим этот спектакль. Приняв мое молчание за готовность слушать дальше, Зейн продолжает: — Раз ты упорно возвращаешься снова и снова, почему бы не провести время там, где все всегда заканчивается хорошо, нет проблем, сложностей и врагов? — В суррогате нормального мира, — не выдерживаю я. Зейн расплывается в улыбке: — Не вгоняй себя в тоску. Загадай желание! Кусаю губы, стараясь понять, какого ответа он от меня ждет, и в итоге сдаюсь. — Ладно. Если ты действительно этого хочешь… — Тру лампу, ощущая, как нагревается под рукой металл. — Желаю, чтобы эта чушь про Аладдина и Аграбу исчезла. — Как скажешь! — Радостно хлопает в ладони джинн, и облако, на котором мы сидим, внезапно переворачивается вверх ногами. Еще мгновение мы висим вниз головой, удерживаемые гравитацией, которая в этом мире нарушает все законы физики, а потом джинн пропадает, и я лечу в пустоту. После виражей на волшебном ковре я полагала, что сил кричать не осталось, но теперь понимаю, что поторопилась с выводами: барахтаясь в воздухе, я ору, как сумасшедшая, безуспешно пробуя ухватиться за что-нибудь. Перед глазами проносится обнимающий принцессу Аладдин и посылающая воздушные поцелуи Жасмин, прыгающая с места на место обезьяна с плакатом «Удачи, Ли! Ты сможешь!», пляшущий бразильскую самбу Яго, королевский дворец, колонны которого упираются в укрывшие небо тяжелые темные тучи. А затем я падаю прямиком в сугроб. В ушах гудит. В рот забивается снег. Отплевываясь, медленно выбираюсь наружу. Кажется, на смену диснеевским мультфильмам пришли скандинавские сериалы. Во всяком случае, зачитываясь в начальной школе «Эддой», я представляла земли богов и героев именно так: ледяной пустыней, вечной ночью. В те дни я сравнивала себя с Фрейей, мечтая вырасти такой же красивой. Черт. Стоило догадаться сразу, что место, в котором я нахожусь — очередной воплощенный в небытие образ из моего сознания. Раздраженно сжимаю кулаки. Если, будучи в коме, я заблуждалась, ища виноватого в собственных кошмарах, то сейчас ду́шу — если это в ней хранятся самые сокровенные воспоминания, самые важные моменты — препарируют взаправду, и делает это тот, кому я верила больше всех. Издалека доносится рев. Вздрагиваю и вглядываюсь в темноту, кутаясь в медвежью шкуру. — Не может быть… Каждый раз, когда я прихожу к выводу, что ничего безумнее придумать нельзя, Зейн доказывает обратное. Подняв черные паруса, к берегу в густом тумане приближается Нагльфар — драккар из ногтей мертвецов. Я слежу за ним в абсолютной, неестественной тишине, и кожа на руках покрывается мурашками. Похоже, узнав о том, что когда-то я интересовалась скандинавскими мифами, Зейн воссоздал для меня Рагнарек. Чтобы я посмотрела на конец света с первых рядов? Сомнительное удовольствие. Стряхиваю остатки снега и выхожу на ведущую к пристани узкую тропу. Я не могла и предположить, что однажды скажу это, но фантазии про Дисней были не такими уж и плохими. Подойдя к кромке воды, загипнотизированно наблюдаю за кораблем, не обращая внимания на пронизывающий до костей ветер. — Я помню, как Вельва хватала ртом воздух перед смертью. Но она боялась не забвения. Она сожалела о том, что не застанет этот день. Резко оглядываюсь. Я незнакома с тем, кто стоит передо мной, однако знаю его. Рыжие волосы чуть ниже плеч. Зеленые, ведьмовские глаза. — Локи? — Фрейя. Я хочу возразить, но немею, когда он делает шаг и оказывается в нескольких сантиметрах от меня. Так близко, что я чувствую исходящий от него запах костра, дыма и змеиного яда. — Прекраснее тебя нет никого во всех девяти мирах. Я покажу тебе, каким проснется Асгард, когда его накроют сумерки. Все, что происходит, вдруг становится простым и понятным, словно я всегда принадлежала этому месту. Словно я действительно дочь бога. Завороженно слежу за тем, как Локи достает сотканные норнами из мельхиора и черненого серебра нити судьбы, чтобы завязать мне глаза, и без сомнений разрешаю ему это. Он берет прошлое, и оно ложится на веки тяжестью воспоминаний, чужих поцелуев, старых снов. Настоящее углубляет тьму, оставляя в ней лишь наше дыхание, морозный пар, который мы выдыхаем в губы друг друга. А затем Локи открывает мне будущее, и я кричу, когда разорвавший оковы Фенрир издает рык, от которого заиндевевшая земля дрожит и покрывается трещинами. Гигантский волк бежит, взметая снег, сотрясая миры, заглушая воем вопли ужаса тех, мимо кого проносится. Он мчится все быстрее, навстречу меркнущему солнцу, поднимающейся буре, и когда затмение настигает Асгард, Локи бросает боевой клич бесчисленному войску великанов. Идущие на последнюю битву, они поднимают топоры и копья к небу, показывая Одину, от чего падут его дети. Я слышу звук вспарывающих кожу лезвий и крик воронья, вижу разбрызганную вокруг тел кровь и забирающих души в Вальхаллу валькирий. Я ощущаю боль тех, кто гибнет, сраженный яростью етунов и химер — перед смертью каждый из них ищет мой взгляд, а найдя, проклинает допустивших войну богов и умоляет о спасении. Плачу не в состоянии вынести их страх, закрываю уши, чтобы сбежать от безжалостной песни Вельвы, прячусь от зовущей меня бездны, оглушенная полными отчаяния голосами. И тогда Локи освобождает меня от нитей-не-моей-судьбы, гладит мои мокрые щеки, вытирает обжигающие кожу золотые слезы: — Не бойся. За гибелью богов придет новый рассвет. Я гляжу в зрачки, в которых пляшет колдовское пламя, и дурман рассеивается. — Ты не Локи. — А ты не Фрейя. В левый борт Нагльфара с шумом ударяет волна. Еще одна. И еще. Из глубин поднимается, сверкая аметистовой чешуей, Ермунганд, и вода выходит из берегов. — Как ты нашел воспоминания о скандинавских богах? — спрашиваю я и поворачиваюсь лицом к шторму, туда, где начинается конец света. — Их невозможно было не почувствовать. Ты слишком сильно пахнешь Северным морем. — Он почти касается губами моей шеи, и в шепоте безумного бога я узнаю голос Зейна. По спине пробегает дрожь. — Почему Локи? — Почему нет? — вкрадчиво шепчет он. Трикстер. Шут. Комедиант. Зейн прочел меня, нащупал то, что я думала о нем, с кем безотчетно сравнивала, и построил на фундаменте случайного образа целую реальность. — Зачем все это? — с недоумением повторяю я вопрос, на который так и не получила внятного ответа. — Чтобы не было скучно… — Не изменяет себе Зейн, и по тому, как он это произносит, я понимаю, что он улыбается. Очевидно, наплевательское отношение даже к самым серьезным вещам — то, что заложено в нем по умолчанию. — Или тебе по душе что-то более современное? Зейн кладет ладони мне на живот, прислушивается к тому, как звучат невысказанные мечты и страхи, фрагменты и образы, которые делают меня той, кто я есть. Это ощущается так, как если бы через меня проходил свет, вбирая в себя частички души, а Зейн впускал в себя его лучи, позволяя моим мыслям проходить сквозь свое сознание. И все опять меняется. Море, готовое пролиться на покрытую инеем сушу, возвращается в свои пределы. Ермунганд исчезает в пучине. Тьма отступает. Туман рассеивается. Я различаю очертания длинного красного моста. И крики чаек. Сан-Франциско? Лежащие на солнечном сплетении руки Зейна уменьшаются, цвет кожи темнеет, на ногтях появляется красный лак. Оборачиваюсь. Там, где недавно стоял скандинавский бог, нет никого, кроме задорно подмигивающей мне короткостриженой афроамериканки: — Нравятся времена сексуальной революции в Штатах? — Она смеется, притягивая меня к себе. — Как тебе идея прямо сейчас насладиться выстраданной янки свободой спать с тем, с кем хочешь? Аккуратно отстраняюсь: — Вообще-то шестидесятые всегда ассоциировались у меня с Rolling Stones, а не с чернокожими лесбиянками. — А как же толерантность? — возмущается Зейн в женском теле. — Не будь ханжой! — Эй, где вы запропастились? Пропустите все веселье! Поворачиваюсь на звук голоса и, поперхнувшись, захожусь в кашле. У дверей роскошной виллы стоит Энди Уорхол. Настоящий. Энди. Уорхол. Пока я пытаюсь отойти от шока, к нему подскакивает худенькая блондинка со стрижкой пикси, образ которой подчеркивают длинные фигурные серьги. — Это что, Эди Седжвик?! — потрясенно спрашиваю я у Зейна. — Тебе лучше знать, — фыркает он, поправляя мини-юбку и окончательно выбивая меня этим, таким по-девичьи естественным движением, из колеи. — Мы же все-таки в твоей голове, пусть технически это и не совсем так. Подталкиваемая любопытством, иду в дом и сразу натыкаюсь на Твигги, которая спорит с кем-то, тряся журналом Vogue со своим портретом на обложке: — А ведь я говорила, что следует брать не голубые, а зеленые тени! Заметив нас, она закуривает и кивает на фото: — Разве я не права? — Ты абсолютно права, дорогая! Но еще круче было бы сняться в роли зайчика старины Хью! — Зейн по-свойски обнимает Твигги и, чмокнув ее в щеку, берет меня за руку: — Пойдем дальше! Он ведет меня в заполненную сладко-жженым запахом травы гостиную, в которой царят отчаянные шестидесятые, какими их описывали очевидцы: рок-н-ролл разрывает динамики, кто-то танцует, кто-то целуется, компания из одного мужчины и двух ласкающих его полуобнаженных девушек отдыхает на огромном круглом диване. Парень в странном наряде из розовых перьев предлагает всем желающим наркотики на круглом металлическом подносе. — Мескалин, ЛСД, гашиш, колумбийский кокаин, амфетамины, экстази, героин? — обращается он ко мне. — Нет, спасибо, я не употребляю, — не отводя глаз от дорожек рассыпанного порошка, отказываюсь я. — Брось, кого ты обманываешь! Мы в твоем воображении! — Ухмыляется Зейн в женском теле и хватает с подноса марку с изображением синей головы джинна из мультфильма про Аладдина. — Нет никакого смысла бороться с собой в фантазии! Он кладет на кончик языка половину пропитанной наркотиком бумажки, а затем… целует меня: медленно, мягко, невыносимо сладко. Так, как может только женщина. Вишневый аромат помады смешивается с горьковатым послевкусием кислоты, нежно гладящие спину ладони скользят по коже теплым медом, ощущаются преступным желанием. Я не могу и предположить, сколько длится наш поцелуй — минуту или час, однако, когда он заканчивается, понимаю, что все вокруг неуловимо изменилось. Кто-то по-прежнему танцует, а кто-то уже занимается любовью на диване, но цвета стали интенсивнее, формы утратили четкость, звуки приобрели очертания в пространстве, которое неуловимой пульсацией отдается на каждый вдох, каждый выдох. Я и сама стала другой: тело потеряло вес, граница, разделяющая собственное эго и внешний мир, стерлась. Я больше не Ли Хансен. Я — мелодия из-под пальцев длинноволосого гитариста, вибрирующий от возбуждения воздух, протестующая против войны во Вьетнаме девчонка, перебиваемый соленой свежестью моря приторный запах марихуаны, скандирующие «Make love not war» дети цветов, играющий соло Мик Джаггер. Я чувство, что рождается между животом и сердцем. — Разве не классно? А всего-то и нужно было — отпустить себя. Миллиарды молекул, из которых я состою, собираются в единое целое — способное мыслить и говорить. Но из всех возможных слов я произношу лишь два: — Ты — псих. Зейн в теле афроамериканки усмехается, укоряюще щелкает языком и реальность смещается. Среди тех, кто двигается под музыку в центре комнаты, я различаю смеющуюся в объятиях многорукого Шивы Брижит Бардо, флиртующую с Далай-ламой Одри Хепберн, поющего «All You Need Is Love» Джона Леннона. — Зачем все это? — цепляясь за ускользающее сознание, спрашиваю я у Зейна в третий раз. — За тем, чтобы ты хорошо подумала, стоит ли открывать двери, которые должны быть закрыты, — с пугающим безразличием глядя на меня, отвечает он, и афроамериканка превращается в рыжеволосого бога, лицо которого обретает синие контуры анимированного джинна из детского мультика и спустя мгновение становится им, и вновь темнеет, чтобы трансформироваться в чернокожую лесбиянку. Лица расплываются, дрожат в пространстве, закольцовываются, сводят с ума, и одурманивающий наркотический эффект перестает приносить радость. Меня накрывает бэдтрип — худшее из возможных состояний. Вместо Брижит Бардо я вижу злобно тянущую ко мне руки Эву, вместо счастливого Шивы — готовящего инструменты для лоботомии доктора Йохансена. — Не-е-е-т! Старые страхи ломают барьеры. Я задыхаюсь в приступе панической атаки, лихорадочно зову на помощь, наблюдая за тем, как вилла в Сан-Франциско превращается в заброшенную психиатрическую лечебницу, слышу голос идущей по коридорам-лабиринтам старшей медсестры Бьянки Буджардини. В ноздри бьет специфический запах спирта и медикаментов. Двое рослых санитаров направляются ко мне, чтобы зафиксировать на кушетке. Сквозь помехи откуда-то долетают звуки из телевизора: «Шериф Зейн на страже Дикого Запада! Встречайте новый сезон!». Дыхание учащается. Гортань саднит. Понимание приходит внезапно: Зейн собирается таскать меня по мирам, пока я не свихнусь или не впаду в кому, и даже если я буду сопротивляться, рано или поздно это все равно случится, потому что в отличие от меня у него в запасе есть вечность. Нет! Я не переживу это! Пожалуйста! Нет! Не надо! Я буду хорошей! Мама! Помогите! А потом я вспоминаю, кто я. Вспоминаю жар пустыни, поворачивающийся в замке ключ, веру, о которой пел отец, любовь, показавшую мне выход из кошмара. Любовь. Зейн не хочет причинить мне вред, он просто не осознает себя. Все его действия обусловлены пустотой, в которой он пребывает. Зейн забыл, что любит меня, но об этом помню я. Нельзя позволить ему разорвать связывающую нас нить. Усилием воли отталкиваю от себя миражи. Сон теряет краски, превращается в тусклую пародию на реальность, иллюзии рушатся. Толчок, и я со стоном просыпаюсь в своей постели. Судорожно смотрю по сторонам, чтобы убедиться в том, что действительно очнулась, а после тянусь за телефоном. Полдень. Я проспала четырнадцать часов, а чувствую себя так, будто всю ночь работала на складе. На дрожащих ногах иду к кофеварке. Теперь мне ясно, почему Амекран был так уверен в том, что вернуть Зейна из небытия невозможно.