Spieluhr

      — Сюда, — Тилль обернулся и жестом позвал Рихарда следовать за собой. Кутаясь в тяжёлый полосатый халат художника, Круспе поспешно преодолел узкий лестничный пролет и пересёк полутемный холл второго этажа. Там, в обшитом деревянными панелями коридорчике, смотрели прямо друг на друга две высокие дубовые двери. Линдеманн толкнул одну из них: — Гостевая спальня. Располагайся, — и он пропустил Рихарда вперёд, неловко и церемонно. Рихард быстро глянул на Тилля, пряча невольную улыбку: ему отчего-то нравились все эти, одновременно старомодные и небрежные, повадки Линдеманна, нравилось наблюдать за ним. Казалось, порой он пародирует сам себя с каким-то грубоватым, причудливым изяществом, и это было привычкой человека, внешне уверенного и даже грозного, но который, на самом деле, легко мог смущаться и неизменно терялся при любом вторжении в его пространство извне. Перед Рихардом предстала просторная спальня с узкой кроватью под тёмным резным изголовьем, полосатым шерстяным ковриком на полу и узкими окнами, между которыми, в простенке, стоял старинный будуарный столик с мутным зеркалом, уставленный фарфоровыми безделушками. В дальнем углу оказался миниатюрный камин с витиеватой кованой решеткой, а рядом с ним, словно нахохлившись и прячась от персикового света прикроватного светильника, высился массивный платяной шкаф, с резными завитушками наверху. — Какое-то райское убежище старой девы, — прыснул Рихард и подмигнул Тиллю. На душе было необъяснимо радостно, и теперь всё вокруг таило в себе лёгкий отзвук приключения. — Здесь только читать сентиментальные романы и вести дневник в старинной тетради с обложкой из телячьей кожи. А еще вышивать гладью и собирать гербарии, — прибавил он, все так же не спуская глаз с лица художника. Тилль пожал плечами. — Как тебе будет угодно. Можешь в волю предаваться излюбленным занятиям, — мрачно проговорил он. Но когда, смеясь в ответ на его слова, Рихард снова обернулся, он уловил на лице Тилля, смотревшего на него исподлобья, тень улыбки и, что особенно ему польстило, любопытства. Рихард сел на кровать и плотнее запахнул полы халата. — Я хотел извиниться, — откровенно краснея, бледнея и путаясь в словах, начал он, одновременно с надеждой и улыбкой в глазах — «как нашкодивший ребенок», пронеслось в уме Тилля. — Но ты не бойся, за мной никто не следил, не шёл! Гестаповским клоунам сейчас точно не до меня. Они заняты спасением своих шкур. Тилль покачал головой и скрестил руки на груди. — Где твой водитель? — Я не знаю. Я велел ему не возвращаться, когда отвезет мать на вокзал. Сказал, чтобы ехал в штаб, а я сам позабочусь о себе. — Как же ты добрался сюда и где был весь день? — Шел пешком. Окольными путями, — просто ответил Рихард. Тилль не смог сдержать удивления, подошёл и сел рядом на кровать. — Почему ты не уехал с матерью? Рихард повернулся к нему резко, пронзая немигающим взглядом. Потом снова уставился куда-то перед собой и горько усмехнулся. — Не хотел. — Почему? — Хочу, чтобы ты закончил портрет! — произнёс Рихард, раздельно и с вызовом. Тилль вздохнул. — Так бы и сказал. Тебе просто некуда идти, верно? Рихард снова усмехнулся. — Ты слишком самонадеян. У меня полно знакомых. Я уеду через пару дней. Тилль поднялся и молча пошел к двери. И развернулся к Круспе, когда тот окликнул его. — Тилль? Ты… Будешь теперь смеяться, да? Я вел себя, как дурак. Скажешь, я рассуждаю наивно. — Ты о чем? — Ну… О войне и вообще. Скажешь, все это банальности и было уже много раз сказано до меня, а я лишь повторяю расхожие фразы, трус и избалованный малолетка, и устроил тут у тебя истерику. Тилль помялся и развел руками. — Знаешь… В том и дело… Что ни скажи обо всём этом, все будет звучать наивно. И всё уже сказано раньше. Толстой. Ремарк. Разве они говорили не об одном? Но что это меняет? Ирония в том, что во всей мировой литературе и философии теперь едва ли больше смысла, чем в любых наших самых вздорных истериках. Война… — Тилль скривился, закусил губу и снова сел рядом, — убивает что-то в каждом. Я понял это еще в детстве, глядя на отца. Но это ладно. Не важно. Словом, считай, что я официально разрешаю тебе истерить у меня дома, если тебе от этого легче. Но строго по расписанию! График повешу у тебя на двери. Рихард улыбнулся. — Тилль? — Что еще? — Я вчера возил Пауля в ресторан. Тилль повернулся и серьезно взглянул на Рихарда. — Я знаю. А ты как думал? — И ты не… — Да. Тебя убить мало. Но… — Ты не прогнал меня. — Я давно не видел друга таким счастливым. Рихард умолк, не зная, что сказать. Тилль поднялся, хлопнув себя по коленкам. — Ладно. Жду тебя внизу, ужин через пятнадцать минут. Пойду, обрадую нашего затворника, что у него теперь есть с кем вместе бренчать на гитаре и трещать о какой-нибудь ерунде ночи напролёт!