Spieluhr

      С самого утра он был сам не свой. Внутри монотонно звенело мучительное волнение. Аппетита не было. Чуть не поругался с Тиллем за кофе, но вовремя остановил себя — один неверный шаг, и с виду грубоватый, как медведь, а на деле проницательный, точно медиум, художник заподозрит неладное. Так что Рихард, к вящему удовольствию Тилля, смиренно признал свою неправоту и после кофе милостиво согласился попозировать для набросков к задуманной Линдеманном многофигурной композиции. — Вот закончится война, — мечтательно рассуждал Тилль, стоя за мольбертом, я напишу огромный мурал прямо на стене Рейхстага! Пусть хоть на задней стене, это не важно. На тему мира. Ты, — он ткнул острым карандашом в сторону Рихарда, — будешь в центре композиции. Выпускать из рук голубя мира, или вроде того. Будешь символизировать обновлённую, молодую Германию. Представляешь, Круспе? Своё лицо на стене Рейхстага. Рихард, у которого с утра не было во рту ничего, кроме сигарет и кофе, ощутил подкатившую дурноту. — Нет, Тилль. Этого я точно не представляю! — пробормотал он. Тилль в сердцах махнул рукой. — Говоришь, как обыватель без воображения и вкуса. Да и мина у тебя сегодня больно кислая, для молодой-то и обновлённой Германии. — В самый раз, — без выражения произнёс Рихард, глядя в одну точку и нащупывая в кармане сигареты. Тилль смерил его скептическим взглядом. — Ладно, иди отдохни. И съешь чего-нибудь, а то скоро станешь ещё тощее Ландерса. С трудом дождавшись вечера, Рихард начал собираться, с досадой ощущая, как дрожат и холодеют руки. «Я не трус», как мантру, повторял он и всё отчётливее понимал, что боится совсем не за себя. Но страх был реален и осязаем, как мокрый снег под колёсами авто на опустевших берлинских улицах, а к нему, в довершение всего, примешивалось ещё что-то новое. Неотвязное, как назойливая мелодия, неотвратимое, как яд. Это что-то сжимало и тянуло внутри, повыше солнечного сплетения, пыталось выползти на поверхность, извиваясь на языке бранными словами и не давая глубоко вздохнуть. Он отчего-то злился на себя, пока брился, пока укладывал гелем волосы, пока поправлял бабочку на шее и, глядя на себя в зеркало в ванной, отмечал почти невидимые признаки всё того же невысказанного: в стоически и презрительно опустившихся уголках губ, в воспаленном, холодно-пристальном взгляде, полном застывших, колких искр. И вот, отель. И такси смирно ждёт снаружи. И фотоаппарат благополучно спрятан в компактный саквояж. И безупречный костюм скрывает не к месту взбунтовавщееся, часто бьющееся сердце. Рихард сидел в баре отеля, то и дело посматривая на часы и усердно делая вид, что явился на деловую встречу, а его визави вот-вот придет. Людей в баре было немного, но никто, казалось, не обращал на него абсолютно никакого внимания. Уже полчаса, как Паулина поднялась в номер на третьем этаже. Они явились в холл отеля порознь, и Рихард не видел Штрайтенхоффа, но не сомневался, что тот ждал на месте в назначенное время. Выждав ещё пять минут для верности, Рихард допил свой коктейль и выскользнул из бара. Минуя швейцаров, прошёл к боковому лифту и поднялся на третий этаж. В широком коридоре было безлюдно, прохладно и тихо. Ступая как можно тише, он приблизился к номеру Штрайтенхоффа. Пауль должен был незаметно повернуть ключ и оставить дверь незапертой. Рихард достал фотоаппарат, проверил плёнку, снял крышку с объектива. Сейчас он бесшумно повернёт ручку двери и… Из-за двери раздался крик. Потом ещё один. Рихард узнал голоса Штрайтенхоффа и Пауля. Последний выкрикнул что-то и потонул в лавине отборной ругани, изрыгаемой Жужу. — Чертовка! За кого ты меня принимаешь, за клоуна? Прошмандовка! Сейчас доиграешься у меня, хитрая сучка! Извращенка, наглая тварь! Раздался удар, грохот и звон стекла — Рихард пулей вломился в номер. Не успев толком осознать увиденное, выронил на пол фотоаппарат и бросился прямиком в эпицентр развернувшейся посреди номера неприглядной драмы. Штрайтенхофф, разъярённый, словно бык на арене во время корриды, успел снова замахнуться на Пауля, который был готов отразить удар. Шёлковое платье оказалось разорвано у него на плече, один чулок сполз к щиколотке, обнажая стройную мальчишечью ногу. Меховая горжетка валялась на ковре вперемешку с осколками бокала, в багряной луже вина. Макияж на лице Пауля был весь смазан, губа разбита. Налетев на Штрайтенхоффа, Рихард оттеснил его от Пауля. Озверевший эсэсовец рычал и размахивал руками, вдвоём они врезались в стол и опрокинули его, сметая остатки ужина, посуду и блестящее столовое серебро на толстый ковер. Быстрее молнии, Пауль схватил фотоаппарат и сделал несколько кадров. Внезапно, в номер вломилась долговязая фигура в военной форме и вырвала фотоаппарат из рук Пауля. Кое-как вывернувшись из лап Штрайтенхоффа, с криком «бежим!!!» Рихард бросился к Паулю. Вдвоём они ломанулись в дверь и, не слушая хриплых выкриков «стоять!» понеслись к чёрной лестнице. Перепрыгивая ступени, на ходу чуть не сбили двоих. В следующую долю секунды Рихард понял, что это были двое гестаповцев, тех самых, приставленных к нему отчимом для слежки. В подвальной подсобке было темно и холодно. В узкое оконце под потолком едва проникал свет уличного фонаря. Рихард и Пауль сидели на полу у стены за высокими стеллажами, заваленными различными принадлежностями для уборки: тряпками, вёдрами и швабрами на длинных рукоятках. Соприкасаясь с Паулем плечом, Рихард чувствовал, как тот часто дышит после бега. Морщась, он то и дело облизывал разбитую губу. Рихард протянул Паулю носовой платок. Тот кивнул в знак благодарности и прижал его к ранке. — Я ошибся со своим предположением, — смущённо проговорил Пауль, — ну, про мазохизм. Там, кажется, всё наоборот. — Прости, — угрюмо прошептал Рихард, — из-за меня мы в полной заднице. Пауль развернулся к нему, в темноте вглядываясь в его лицо. — Что ты! Перестань. Ты меня спас от этого громилы. Это мне должно быть стыдно, что я так плохо дерусь. Рихард отмахнулся. — Я просто борьбой занимался. Отчим таскал на тренировки. А Штрайтенхофф и правда громила. Черт. Я фотоаппарат уронил. Дурак. Пауль вздохнул. — А я его упустил. Что теперь нам делать… Рихард уронил лицо на скрещенные на коленях руки. — Э, да ты совсем скис, а всё из-за меня, — проговорил Пауль, и в его голосе Рихард отчётливо различил, как парень злится на себя, хоть и старается сохранять спокойствие. — Знаешь, — собравшись с силами, продолжил Пауль и вдруг тронул Рихарда за плечо, — меня ещё никто никогда так не защищал. Рихард поднял лицо и посмотрел на него. Пауль улыбнулся. — В школе я часто выхватывал от местных хулиганов. А драться так толком и не научился. Стыдобища, правда? Слово «стыдобища» в сочетании с его неподдельной улыбкой почему-то ужасно рассмешило Рихарда. Не выдержав, он хмыкнул и беззвучно усмехнулся. Потом снова, и снова, и снова, и вот уже они оба, зажимая рты руками и отчаянно стараясь не издать ни звука, хохотали как помешанные, раскачиваясь, утыкаясь друг в друга лицом и подвывая от смеха. — Придурки! — пытаясь отдышаться, прохрипел Рихард. — Спецагенты суперпрофессионалы! Хреновы! — в тон ему прорыдал Пауль. Отдышавшись, оба некоторое время сидели молча. — Что теперь? Нам крышка, — глухо сказал Рихард. Пауль выпрямился. — Ещё чего! Просто взять и сдаться? Да никогда! Мы вернём фотоаппарат. И, прежде чем Рихард успел спросить, как, ради всего святого, Ландерс собирается это провернуть, рука Пауля в темноте нашла его руку, опертую о холодный пол и сжала, согревая замёрзшие пальцы своим уверенным теплом. Не зная, что бы это значило, Рихард удивленно посмотрел на Ландерса, а потом молча сжал эту тёплую руку в ответ.