Spieluhr

      Когда добрались до дома, уже светало. Тилль сидел на крыльце и курил сигарету, сжатую в покрасневших на холоде пальцах. Покосившись поверх поднятого воротника пальто на двоих путников, он не шелохнулся и не произнёс ни слова. — Привет, — с дружелюбным спокойствием произнёс Пауль, вглядываясь в угрюмое лицо друга в поисках хоть какой-то реакции на их с Рихардом появление на его садовой дорожке. Тилль не ответил и остановил непроницаемый взгляд на Круспе. — Я думал, с чего бы начать разговор с твоим отчимом. Собирался ему звонить, — ледяным тоном, с расстановкой проговорил Тилль. — Зачем? — мгновенно подхватывая его тон и с вызовом глядя сверху вниз, спросил Рихард. — А как ещё я мог бы узнать о том, куда вас черти унесли?! — сверкнув глазами, гаркнул в ответ Линдеманн. На секунду он потерял ледяную сдержанность и дал волю накопившейся ярости, в ответ на что Рихард мгновенно перешёл в агрессивную оборону. — И чего ты от него ждал? Хотел, чтобы папаша приказал чертям принести нас обратно? Так он не единственный начальник в аду, к твоему сведению. И на твою душу хватит! — И то верно! Давно надо было послать вас обоих подальше и жить спокойно! — И послал бы! — Так и сделаю непременно! Они препирались минут десять, прежде чем Пауль с примирительным жестом шагнул вперёд, пытаясь прервать диалог. — Слушайте, друзья мои, не зайти ли нам в дом и не обсудить ли всё в тепле? А ещё лучше, за кофе и завтраком. Что скажешь, Тилль? Тилль поднялся и смерил его взглядом: растрёпанные волосы, бледное от холода лицо в подтеках наскоро смытого водой макияжа, громоздкая шинель в снегу и дорожной грязи. — Отлично выглядишь. Сложно тебе отказать, так и хочется пригласить в дом! Пауль небрежно усмехнулся, разводя руками. — Это всё конспирация. Мы тебе расскажем, ты не представляешь, какая вышла с нами история! А из этого, — он показал на обе шинели, — разведем костёр. Но разводить костёр Пауль не стал. После сытного завтрака и горячего чая его сморил сон, и он, зевая и засыпая на ходу, направился к себе в комнату. Напоследок, правда, не поленился с обоих друзей взять обещание не ссориться. Тилль и Рихард остались за столом вдвоём. Оба молчали. Рихард сидел за чашкой недопитого кофе, подперев щеку кулаком и уставясь на огонь в печке. — Чего спать не идешь? — допив свой чай, спросил Тилль. Рихард покосился на него исподлобья. — А ты? Всю ночь не спал ведь. — Ты, похоже, забыл, что на сегодня ещё есть одно важное дело. А я помню, — Тилль поднялся из-за стола, — ладно, иди спать. Я сам. — Ты о чем? — спросил Рихард ему вслед, когда Тилль уже скрылся в прихожей. — С костром лучше не тянуть! — отозвался Тилль. — На это и вязанки дров не жалко, и керосина! — скрестив на груди руки, удовлетворённо произнёс художник. На заднем дворе, за дровяным сараем располагалась небольшая, ровная площадка, посреди которой стояла круглая жестяная бочка для сжигания сухих листьев, веток и сорняков. Теперь же, туда отправились злополучные шинели, щедро политые керосином, а Тилль со знанием дела подбрасывал в разгорающийся огонь сухие ветки и поленья. Огонь трещал, и в рассветное небо взметались целые фонтаны искр, прогоняя всё выше и выше, прямо к матовым неподвижным облакам, извивающиеся клубы синеватого дыма. — Зато теперь, если они явятся сегодня, точно ничего не найдут! — прибавил Тилль. Стоя в паре метров от него, Рихард курил и смотрел на его лицо. Тёплый свет огня сделал черты Тилля мягче, а в его глазах полыхал и плескался чистый, почти наивный восторг. Рихард никогда не видел, чтобы кто-нибудь так завороженно глядел на огонь. Ему почему-то непреодолимо захотелось съязвить, просто так, без причины. — Можно смотреть бесконечно, а? Нам всем в аду будет нескучно. — Чушь, — серьёзно перебил Тилль, — в аду нет огня. — А что тогда, по-твоему, там есть? — удивлённо усмехнувшись, спросил Рихард. — Ничего. Ничего там нет. Так что смотри, пока можешь. От его непроницаемого тона по телу пробежал внезапный холодок. Он умел это — своим голосом, тончайшими оттенками интонаций переворачивать всё внутри, сбивать дыхание с привычно ровного ритма. Простые слова он переставлял и выстраивал в комбинации, словно шахматист — фигуры на доске, так, что приходилось порой мучительно искать ответный ход. Рихард приблизился к огню, бросил окурок в бочку и вытянул вперёд ладони. — А я думаю, мурал с адским пламенем тебе бы удался больше, чем голуби мира и прочая ерунда. Тилль криво ухмыльнулся. — А я думаю, что твоё вечное упрямство можно легко принять за тупость! Рихард прищурился. — Но ты не принимаешь. Тилль молчал. Рихард повернулся к нему, гадая, чем прервётся затянувшаяся пауза. — Не принимаю, — повторил его слова Тилль, глядя на огонь. Наклонившись, он взял с поленницы пару сосновых плашек и бросил в огонь. — Ты бы не позвонил отчиму. — С чего ты взял? — Знаю. Тилль небрежно сплюнул и закурил сигарету. — Чего ты знаешь. Знаешь ты, что такое четыре года думать, удастся ли не облажаться. Не проколоться на мелочах. Что такое отвечать за чужую жизнь. Хирше мой друг детства. Теперь уж вообще как брат. — Я понимаю. Понимаю, как ты за него волновался. Тилль сунул руки в карманы. — Вообще, не только за него. Жар огня на лице вдруг сделался сильнее. Шагнув к Тиллю, Рихард сжал его руку пониже плеча. — Прости, ладно? За эту ночь. Взгляд Тилля, впившийся в его лицо, заставил вздрогнуть. Пару секунд он тонул в этом неумолимо пронзительном взгляде, деля с ним какое-то тайное, на двоих явленное безумие, а потом Тилль отвернулся и прыснул, хихикая и неловко затягиваясь сигаретой. — Как же это дебильно звучит. Чувствуя, что краснеет, Рихард отдернул руку, покачал головой и театрально закатил глаза. — Да пошёл ты, а! Тилль вдруг приобнял его за плечи, добродушно смеясь, будто только что с облегчением сбросил перед ним свою последнюю маску. — Пошли. Пусть догорает. Выпьем ещё кофе, всё равно спать неохота! Тилль на секунду зажал в зубах сигарету, чтобы свободной рукой зачесать назад падавшую на глаза чёлку. И, чуть запрокинув лицо, Рихард увидел его профиль на фоне пляшущих огненных языков. «Рисовал ли кто-нибудь твой портрет?» — мимолётный вопрос в мыслях пронёсся, как невесомый утренний ветер. — Пошли, — замявшись, пробормотал он и прибавил, — Холодно.