Spieluhr

      На следующее утро никто не явился, и потом, и через день тоже. Как будто и Штрайтенхофф, и его долговязый адъютант-собутыльник, и гестаповцы провалились сквозь землю. Похолодало, каждый день шёл тихий, крупный снег, словно перед тем, как уйти, зима решила получше запомниться, проявить все свои способности. Дом плыл себе, как ковчег, сквозь снежную тишину, всё за окнами стало белым, линии — плавными, звуки доносились как будто через войлок. По утрам, пока готовили завтрак, Тилль включал радио. Сквозь дежурно бравурные тексты сводок всё больше проглядывала ясная, чистая обречённость. Правда, как дремавшее подо льдом растение, набирала силу, готовясь пробить подтаявший лёд набившей оскомину новостной лжи. Берлин будет взят. Тилль говорил об этом, как об уже свершившемся факте, с полным спокойствием. — Совершенно ясно, что это вопрос месяцев, может, даже недель. Защищать город некому. Всё закономерно. Он говорил короткими фразами, хмурился, замолкал. Никто не говорил о том, что делать дальше. Все трое негласно откладывали этот разговор. После завтрака, Тилль всё так же писал портрет, а Рихард позировал. Пауль всё больше времени проводил в своей комнате. После приключения в отеле, он впал в какую-то молчаливую меланхолию, замыкался в себе, отшучивался, молчал больше, чем говорил, что для него было необычно. Будто ждал чего-то. Тилль его не трогал, не расспрашивал, но Рихард всё чаще видел в глазах художника тоску и беспокойство. В один из таких тихих дней в самом конце февраля, когда Пауль ушёл к себе читать, а Рихард позировал, отрешенно глядя в угол студии, где стоял заваленный холстами и черновыми эскизами стеллаж, Тилль положил кисти и палитру, вытер руки тряпкой и торжественно объявил: — Вот и всё. Портрет готов. Можешь смотреть. Рихард поднялся и обошёл мольберт, чувствуя необъяснимое волнение. Взглянул на Тилля и медленно перевёл глаза на холст. Лицо на портрете смотрело ему прямо в душу, выплывая из густой тьмы, полной красноватых теней и смутных дымчатых переходов. Бледное, будто полное мягкого утреннего света, оно напомнило ему одно его детское фото. И всё исчезло — студия, и Тилль, и зима, и война… Оказавшись дома, в отцовском кабинете, сидя на высоком, скрипучем кожаном кресле, он с любопытством вглядывается в таинственную, радужно-блестящую тьму объектива. «Повыше гляди, Шолле! И выпрямись, вот так, отлично!» Ему хочется поскорее вскочить из кресла и как следует рассмотреть фотоаппарат. Отец улыбается. Впереди долгий летний день. Тилль никогда не видел это фото. Он быстро отвернулся. Молчание слишком затянулось. Молчание с Тиллем раньше никогда не было неловким. До этой минуты. Если вытереть глаза, он увидит. Если выйти из комнаты, получится по-идиотски. Если заговорить… Зачем? Тилль широкими шагами пересёк студию и, остановившись у окна, закурил. — Снег опять пошёл. Сам не зная, как это получилось, Рихард подошёл и положил руку ему на спину, стоя так близко, что чуть не касался лицом его рубашки и чувствуя запах его одеколона вперемешку с дымом. Тилль замер на секунду, потом снова заговорил. — Надо позвонить твоему отчиму, сказать, что заказ готов. Рихард в панике сжал его плечо, рванул, разворачивая к себе. — Нет! Тилль посмотрел на него, не удивлённо, а как-то болезненно-вопросительно. — Почему? — Не надо. Отстранившись, Рихард холодно прибавил: — Я запрещаю. Тилль затянулся сигаретой. — Но заказчик не ты. Он наблюдал, как мальчишка бледнеет, на секунду растеряв все слова, хлопает ресницами, гневно сжимает губы. Наконец, сдаётся. — Не звони ему, пожалуйста. Его голос дрогнул. Глаза блестят слишком ярко — все-таки, Тиллю не показалось. Невыносимо. — Почему? — Я не хочу. — Почему? — Я не хочу, чтобы он когда-нибудь увидел этот портрет. Ни он, ни мать. Отчаяние в глазах. — Хочешь, чтобы я отказался от гонорара? — Плевать на гонорар. Скажи, я не знаю, что… Скажи, что дом сгорел. — Ты сумасшедший. — Пусть так. Тилль затушил окурок в пепельнице и закрыл глаза. — Нет. Я не могу. Короткая усмешка. Скрестив руки на груди, Рихард развернулся к нему. — Да ты же сам не хочешь отдавать ему портрет! — С чего ты взял? — Я вижу. Тилль криво усмехнулся. — Что ты видишь? Рихард снова приблизился. — Так не пишут тех, кто тебе безразличен. Тилль не мигая смотрел в окно. Рихард продолжал. — Этот портрет, как признание. Он говорит больше, чем все слова в немецком языке вместе взятые. — Я же говорю, чокнутый. Совсем ненормальный, — равнодушно бросил Тилль. — Нет, — улыбаясь, Рихард замотал головой, — может, я и чокнутый. Но безумцы часто бывают правы! Ты никому, кроме меня, не хочешь показывать этот портрет. — Почему же, позволь тебя спросить. — Потому что этот портрет — твоя исповедь. Резко развернувшись к нему, Тилль схватил его лицо в ладони. — А если и так, то что? Всем нам осталось недолго, так гори оно всё огнём. Пусть. Пусть будет исповедь. Пусть будет признание приговорённого. Последнее слово. Последняя капля жизни перед последней чертой. Не сегодня, завтра всё здесь взлетит на воздух и превратится в головешки, так пусть же будет так! Пусть я сам буду знать, что в последние секунды я видел, жил, хотел, говорил! Если бы я должен был жить, если мог бы, я написал бы для твоего приёмного папаши другой портрет. Какую-нибудь салонную дрянь, прекрасную и мёртвую, как чертов бриллиант. Безупречно ограненный камень. Идеальное украшение для гостиной. Но я обречён, как и ты, и на моём последнем холсте ты будешь живым. И я, будь я проклят, — в тебе. Он говорил механически, неестественно, сбиваясь с дыхания, как пьяный, то ли плача сквозь шёпот, то ли злясь. Проводя пальцами по его волосам, Рихард прошептал: — И кто из нас ещё сумасшедший!