Spieluhr

      После того эпизода с Тиллем, он не знал, как вести себя и как привести в порядок мысли. Иногда ему казалось, что собственный мозг вдруг начал думать на каком-то неизвестном языке, и слова в голове только кажутся знакомыми, хотя, на самом деле, ему ни за что не перевести их. Знал ли он раньше, как относится к нему Тилль, или понял это, лишь увидев портрет? Знал ли он, что пробудит в нём это неистовое признание, или раньше никогда не понимал сам себя? Был ли шокирован открытием, что способен в ком-то пробуждать такие сильные переживания, или же самонадеянно ждал их от каждого, буквально каждого встречного, в подтверждение, что он существует на самом деле, что он не собственная тень, лишь иллюзия существа из плоти и крови? Иногда он казался себе призраком, который выдаёт себя за настоящего человека. Теперь, Тилль доказал ему обратное и как доказал! Ошеломлён, вот было верное слово для того, чтобы описать теперь состояние Рихарда. Было и ещё кое-что. Вся личность Тилля, неизмеримая бушующая глубина его страстной натуры, какая-то фатальная мощь его дарования в невероятном сочетании с уязвимостью, поражающей воображение тонкостью таинственных внутренних настроек, поэтическая тонкость и почти животная грубость, и всё это вместе за каменно-непроницаемым фасадом, за холодно-меланхоличным взглядом будто подернутых коркой бирюзового льда глаз. Его присутствие заполняло всё пространство вокруг, влекло и пугало одновременно. Той ночью Рихард не мог заснуть и, глядя в темноту, мысленно ядовито насмехался над своей дурацкой детской впечатлительностью, обзывал себя самыми изощренными словами, и снова и снова возвращался в мыслях к тому моменту, когда увидел свой портрет. Быть музой для настоящего гения. Нет, этого мало. Самому быть гением, говорить с ним на равных. Вот это была бы жизнь. Тогда он больше никогда не был бы одинок. Говорят, бывают родственные души. Он где-то читал, что их ещё называют «близнецовые огни». Интересно, бывают ли близнецовые бездны? Не родственный свет, а родственная тьма? Быть может, вот кто они с Тиллем друг другу! Пауль — тот чистый свет. Маленькое солнце, которое будет греть, если только не лезть к нему слишком близко, а иначе можно и обжечься. Солнце и само это знает и ни за что не подпустит к себе слишком близко, чтобы начаянно не испепелить. Только солнце не знает, что лёд испепелить нельзя. Разве что растопить, а тогда он просто испарится. Что будет с ними дальше? Либо все трое останутся навсегда здесь, под обломками дома после очередной бомбёжки, или каждый дождётся своей пули, или своей петли? Немецкой или русской, хотя, какая разница. Три изгоя для тех и других, три отшельника посреди хаоса. Сколько пройдёт времени, прежде, чем их убежище окажется прямо на линии фронта? А если выживут, разбегутся в разные стороны? Какие ещё варианты? Он не хотел об этом думать и, чтобы отвлечься, стал сочинять текст воображаемой песни на английском. Это всегда успокаивало. На рассвете где-то вдалеке завыли сирены. Рихард думал, что это ему снится, пока, открыв глаза, не увидел прямо над собой Пауля. Тот тряс его за плечи с самым сосредоточенным лицом. — Риш! Да просыпайся наконец! — Зачем? — недовольно процедил Рихард, зажмуриваясь от слишком яркого света, лившегося в окно. — Ты всегда так спишь? Не слышишь разве? Воздушная тревога! — Да и черт с ней. Я всю ночь не спал. Пауль покачал головой. — Не глупи. Вставай, идём. — Куда? Пауль начинал терять терпение. — В подвал, ясное дело!