Я – Учиха

Воздух был тяжёл от пролитой за ночь пота и пыли, от того, что только что случилось у самой границы. Хитоми и Шисуи вернулись поздно: на обратном пути их отряд попал в засаду. Враги пытались отнять свиток, и драка оставила свой след на одежде и теле каждого. Камни крыши у дома Шисуи ещё держали тёплую дневную жару, но на одежде прилипал запах пороха, пота и влажной земли, остатки ночной вылазки и преследования по тропам за деревней. Они вернулись поздно. Хитоми шла, едва держась на ногах, плечи её дрожали под весом мокрого плаща. Вода стекала с капюшона и каплями попадала на её ботинки, образуя маленькие тёмные круги. Её лицо было в копоти, губы растресканными от сухости, а под левой ключицей лёгкая боль отдавала. Там, где ещё немного держалась боль от удара. Шисуи туго затянул капюшон, тихо закрыв за ними черепицу. Он двигался бесшумно, как всегда, будто не хотел потревожить даже ночь. Но в его глазах читалось осторожность, что бывает у человека, который никогда не терял кого-то близкого и теперь боится повторения. — А, ну вот и героиня, — Хитоми постаралась улыбнуться, голос у неё вышел хриплым и слишком резким. — Ты видел, как я там всех перепугала? Почти устроила шоу. Шисуи не рассмеялся. Он подошёл ближе и, не делая лишних слов, помог ей снять плащ. Ткань была тяжёлая от воды и крови, прилипла к плечу; Хитоми зарычала, когда плащ соскользнул, открывая след. Не глубокий, но неприятный, тонкая царапина вдоль бока, слегка кровоточащая. — Держи, — тихо сказал он, подавая её плащ. Он уже знал, что шутки сейчас её броня. — Полежи, я всё посмотрю. Они сели на небольшую плоскую часть крыши, закрученную древними черепицами. Ветер гонял редкие облачка, и лунный свет выхватывал контуры их тел. Хитоми облокотилась на локоть, пыталась удержать улыбку, но руки её дрожали. — Ну вот, — пошутила она, — это всё ради драмы. Я ведь всегда хотела быть героиней, что спасает мир и при этом получает пару царапин для антуража. Шисуи только хмыкнул и, не торопясь, вытащил из подсумка небольшой флакон и чистую тряпку. Медицина ему плохо давалось, как и любому Учиха, но за годы в полях научился простым вещам: промыть, прижать, запечатать. — Не драматизируй, — сказал он спокойным голосом. — Ты слишком много говоришь, для уставшей. Это видно по тому, как ты берёшь дыхание. — Ага, — отозвалась она, но в её глазах мелькнуло что-то более уязвимое, чем всё, что она говорила. — Я не хочу выглядеть слабо. Это всё. Я же джонин теперь, не могу просто… дрожать и плакать. Шисуи опустил тряпку, смоченную в чистой воде, и аккуратно приложил к ране. Холодная влага заставила Хитоми вздрогнуть; ветер шевельнул её прядь волос у виска. Он держал её руку так, чтобы она не дернулась, и в этом прикосновении не было ничего показного: только уверенная опора. — Никто не заставляет тебя быть сильной в одиночку, — сказал он тихо. — Сила это не отсутствие страха. Это умение действовать, когда тебе страшно. Хитоми посмотрела на него. Её лицо смягчилось, но щёки всё ещё были горячи. Она открыла рот, чтобы ответить колкостью, но вместо привычной насмешки слова застряли. — Ты же не боишься, — попыталась она. — Ты всегда такой… холодный и невозмутимый. Шисуи улыбнулся ровно на одну секунду. Улыбка была почти незаметна, но в ней было тепло, которое редко кто видел: — Бояться это не моя профессия, — проговорил он, — но я умею бояться ради кого-то другого. Сегодня я боялся не столько за других людей, сколько за тебя. Эти слова попали в Хитоми как удар, не сильный, но точный. Сердце в груди сжалось, дыхание замедлилось на долю секунды. Она не знала, ожидала ли тех чувств, и что делать с ними. — Что ты сказал? — выдала она, пытаясь вернуть привычный тон. — Я сказал, что боялся потерять тебя, — спокойно повторил он. — Когда мы прибыли на место, я видел твой план, видел как ты шла в центр. И в какой-то миг я подумал: «Если не мы, то кто?» Он умолк, словно не собираясь выкладывать всё и сразу. Ночь вокруг них казалась такой огромной и молчаливой, что слова становились громче. Хитоми отвернулась и глухо рассмеялась. Смех вышел сдавленным, почти тихим. Ей хотелось дернуть плечом, чтоб скрыть, как дрожит голос. — Ну всё, — произнесла она, — теперь я официально опасная: если Шисуи боится потерять меня, значит пора срочно завести кота и… перестать попадать под кулаки. — Сказав это, она попыталась улыбнуться, но в уголках губ мелькнуло что-то настоящее. — Это же звучит глупо. Шисуи опустил тряпку, взял в руки бинт и аккуратно наложил его на рану. Его пальцы работали уверенно, будто это рутина, но в каждом движении чувствовалась забота. Он не делал жестов, которые можно было бы преувеличить; никаких рыданий, никакой драмы, только простая, тихая забота. — Это не глупо, — сказал он. — Это то, ради чего стоит жить. Чтобы кто-то боялся потерять тебя. Я не люблю громкие слова, Хито. Но я ценю тебя. Больше, чем шутки и больше, чем твоя маска. — И больше кого либо еще, — уже куда тише произнес он. В её голове пронесся поток воспоминаний: как они вместе тренировались на рассвете, как он тихо подшучивал над её сумасшедшими идеями, как однажды прикрыл её, когда отряд пошёл не по плану. Все эти мелкие моменты склеивались в один большой образ человека, который рядом гораздо чаще, чем она думала. — Я никогда не думала, что ты можешь... — начала Хитоми, но слова уходили под новую волну эмоций. Её гордое «я» сопротивлялось признать, как сильно ей важно было слышать эти слова. Всё тело хотело оттолкнуть, доказать, что она самостоятельна, что ей не нужна опора. Но голос внутри шептал иное: хочется, чтобы кто-то был рядом. Она опустила голову, и в темноте лунного света было видно, как её плечи дрожат, уже не от холода, а от испуга и усталости, оттого что вдруг стало нужно не шутить, а сказать правду. — Я боюсь, — прошептала она почти не слышно. — Боюсь, что однажды оставлю кого-то на произвол. Боюсь, что мои шутки станут последними словами, которые я скажу, прежде чем… — она замолчала, потому что не хотела домыслов. Шисуи сжал её пальцы своей ладонью. — Тогда не делай это одна, — сказал он. — Пусть ты будешь той, кем считаешь себя, но я рядом. Эти слова упали на неё, как редкая, но тёплая влага после долгой засухи. Ей захотелось плакать, но она снова сдержалась. В тишине крыш слышался только шаг слабого ветра и где-то внизу отдалённые голоса патруля. Шисуи осторожно положил плед поверх её ног, как будто это была привычная операция: закутать, чтобы тепло вернулось. Он сел рядом, плечом касаясь её плеча, но не нависая. Они просто дышали в унисон. — Спустимся и ты ляжешь спать, — предложил он, уже не требуя ответа. — Я буду рядом. Хитоми посмотрела на его профиль: чёткие линии лица, тень ресниц на скулах, серьёзность, мягко обрамляющая глаза. Она чувствовала, как внутри постепенно сходят волны тревоги. Её голос стал мягким, почти детским: — Спасибо, Шисуи. Дома у Шисуи было тихо: лампа в прихожей бросала тёплый круг света, в углу тихо тикал старый настенный часы. Хитоми с трудом держалась на ногах, утомление от вылазки давало о себе знать. Она не стесняясь, скинула грязный плащ прямо в коридоре. — Спасибо, Шисуи, — проговорила она коротко. Она даже не заметила, как слова получились более тёплыми, чем обычно. Он кивнул, быстро преодолевая остатки адреналина. Вещей у него было немного: чистая рубашка, тёплое одеяло и старый махровый халат. Шисуи провёл взглядом по её перепачканным ботинкам и решил не медлить, аккуратно помог отнести плащ в ванную и достал для неё чистое полотенце. — Иди принимай тёплый душ, — спокойно сказал он. — Я сейчас принесу тебе одежду. Пар из ванной валил мягким паром, и через минуту Хитоми уже исчезла за полупрозрачной дверцей. Шисуи поставил чайник, аккуратно повесил плащ, расправил мокрые вещи. Движения были простыми, обыденными. В душе слышались приглушённые шумы воды, а в воздухе стоял запах мыла и травяного отвара, от тех редких моментов, когда они могли позволить себе простую домашнюю заботу. Через десять минут из ванной доносился звук закрываемой двери, и Хитоми появилась в дверном проёме: густые тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, кожа ещё влажная, капли стекали по ключицам. На ней была его старая, слишком большая футболка. Белая ткань свисала мешком, рукава закрывали кисти, рубашка доходила почти до середины бедра. Хитоми обвела глазами комнату и смущённо рассмеялась, чувствуя на себе чужую одежду и тепло дома. Шисуи, заметив её, нервно отвернулся и врал себе, что это просто тёплая ткань, что нет ничего важного, но лицо его пылало. — Ты выглядишь как будто украла футболку у сумоиста, — произнёс он ровно, но в голосе слышалось, как он старается справиться с приливом чувств. Его ладони бессознательно сомкнулись в карманы. Хитоми рассмеялась, перекручивая край ткани между пальцами. — Ну и что? Тепло и удобно. — Она подошла ближе и, видя, что он смущён, подшучивающе добавила: — Не смотри так. Это всего лишь одежда. Шисуи глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе спокойный ритм. Он сделал шаг и вынул ещё один чистый плед. — Слушай, — сказал он, решительно и без лишних эмоций, — ты возьми мою кровать. Я переночую на диване. Ты устала, а мне проще смириться с жёсткой подушкой. В эти слова был вложен простой, практичный смысл, но голос дрогнул, и Хитоми уловила в нём что-то другое: не только заботу, но и напряжение, которое пряталось под ровностью фраз. Она наклонилась, поправляя воротник, и посмотрела на него с игривой, но усталой полуулыбкой. — Ты правда собираешься спать на диване? — спросила она. — Полагаю, ты хочешь, чтобы я была в тепле, — добавила она мягко и одновременно легко толкнула его локтем. Шисуи на мгновение замер. В груди у него словно подскочило что-то неустойчивое; он почувствовал, как лицо снова горячело. Неловкость и сопротивление боролись в нём: часть, что хотела быть рядом, и часть, что не хотела рисковать, ни словами, ни действиями. — Нет-нет, — он встряхнул головой и попытался улыбнуться, как будто отгоняя холодный ветер, — тебе действительно лучше. Я… посплю на диване, ничего страшного. Хитоми шагнула к нему навстречу, глаза её сверкнули, и в голосе послышалось лёгкое игривое: — Ну и где твой героизм? — сказала она. — Или просто хочешь побыть один? Он покачал головой, не в силах найти аргумент. Его ответ вышел коротким и честным, но не выдавшим всю правду: — Хитоми, ты прекрасно знаешь, как некультурно мужчине и женщине спать в одной кровати, без брака или отношений. Хитоми на секунду обдумала это, затем шагнула ближе и потянула его за рукав так нежно, что тот не успел отскочить. — Ладно, — голос стал тёплым и чуть шутливым, — значит так: если хочешь спать один отлично. Но если ты не можешь, потому что... — она сделала вид, что не знает, как закончить, — потому что тебе неловко, то просто скажи. Мне не надо этого драматизма. Шисуи посмотрел куда-то в сторону, стиснул пальцы. Его мысли метались. Он знал, что сейчас мог бы сказать нечто, что всё изменит, и боялся, что сильное волнение изменит его слова. Он не хотел, чтобы её вид в его футболке был тем, из-за чего он потеряет контроль. Поэтому он и выбрал безопасный, «правильный» путь. Отойти и дать ей покой. — Я просто устал, — коротко сказал он. — И мне нужно прийти в себя. Хитоми, услышав это, лишь усмехнулась и подумала о себе: «Наверное, он просто хочет немного одиночества после боя». Она решила не давить, в её характере было достаточно гордости, чтобы не настаивать. Тем не менее, после короткой паузы она стала мягче: — Хорошо, — кивнула она, — тогда завтра утром кофе мне, по расписанию. Она сняла с себя футболку, бросила её аккуратно на стул, спустилась к кровати и, сдавшись усталости, уютно устроилась. Он подпер голову рукой и сделал шаг к дивану, затем остановился, не поверорачиваясь, почти робко: — Если что… — начал он, — закрой дверь. Хитоми улыбнулась в полусне, слыша неуверенность в его словах как приглашение. Она кивнула: — Хорошо. Шисуи выключил лампу в коридоре, оставив в комнате только тусклый свет. Он занял своё место на диване, но не мог чувствовать тепло комнаты, вспоминать её волосы, блеск кожи в полумраке. В уме всё ещё метались причины, и он снова упрекал себя за свою робость, но и это было частью того, кем он был: человеком, который привык держать свои чувства внутри, даже если рядом человек, который в одежде его размера спал так спокойно. Хитоми уснула почти сразу, обняв подушку. Шисуи, лёжа на диване, смотрел в тёмный потолок и понимал одно: иногда забота это уступить кровать, а иногда просто не спускаться с неё, несмотря на волнение в груди. Он выдохнул, сжав ладонь в кулак, и закрыл глаза, пока что сны оставались безопасной границей между тем, что можно было сказать, и тем, что ещё нужно было осмелиться почувствовать.