Я – Учиха

Шисуи вышел из душа словно другой человек: вода смыла с него не только пот и пыль ночной вылазки, но и ту резкую напряжённость, что держала мышцы в жёстком корсете. Его волосы тёмные и чуть влажные приклеивались прядями к лбу; на коже блестели капли, которые при свете ванной лампы казались похожими на мельчайшие звёздочки. Он долго стоял, глядя в зеркало, медленно переваривая ту крошечную, но режущую неловкость. Мгновение на пороге, когда он увидел Хитоми полусонной и в нижнем белье. Его взгляд на секунду убежал вниз, затем он с усилием отодвинул мысли в сторону и принял простое, человеческое решение: не ждать, пока смущение само рассосётся, идти и объяснить. Он накинул на плечи рубашку и у двери замешкался. Казалось, простое действие переступить через порог, но требовало больше усилий, чем пробежать сотню рёбер. Его ладони чуть дрожали. Однако он собрался, выпрямил спину и тихо спустился вниз.

***

Кухня в доме Хитоми уже наполнялась голосами: мама шуршала возле плиты, приговаривая, как и полагается, все рецепты вслух, а Аварон медленно подходила к столу. Утренний свет проникал сквозь занавески, рисуя мягкие полосы на деревянном полу. Хитоми, уже переодевшаяся, сидела за столом. Волосы распущены, чуть длиннее плеч, тёмные пряди мягко обрамляли лицо, пухлые губы слегка прижаты одна к другой, носик, по-прежнему чуть розовее обычного, выдавал недавнее смущение. На ней простая кофта и брюки, аккуратно, небрежно, как у человека, который предпочитает удобство после ночи вне дома. Мать, как обычно, с пучком на голове и челкой, зачесанной набок, подняла одну бровь. Её фирменная полуулыбка говорила о том, что она уже знает больше, чем ей сказали. Но в голосе слышалась забота: — Ну, милая, вставай, еда готова. Ты выглядишь уставшей. Где была, если не секрет? Хитоми машинально ухватилась за чашку с чаем, оттягивая взгляд от маминой подколки. Её голос вышел ровным, но тихим: — Заснула у Аи. Вернулась поздно, вот и всё. Ничего особенного. Аварон, с её длинными прямыми волосами, которые точно падали как вода, идеально ровные, с той самой челкой, что всегда лезла в глаза, зевая, приобняла Хитоми за руку: — Ты не выглядишь, будто заснула у подруги. Ты выглядишь героем. Ты была в бою? Хитоми улыбнулась, улыбка тёплая и немного усталая. Мать только приподняла бровь ещё выше и заявила: — Тогда покушай, в холодильнике есть то, что тебе поможет прийти в чувства. И не строй из себя святую, у нас тут и твои ботинки забросаны. После завтрака убрать. Понятно? — Конечно, мам, — ответила Хитоми, и в её голосе проскользнуло раздражение. Но она знала: мама таким тоном прячет искреннюю заботу.

***

Шисуи спустился, и чуть не остановился в дверном проёме, ведь кухня была пуста. На столе лежала только тарелка с недоеденным кусочком. Никакой Хитоми ни на стуле, ни у окна, ни в коридоре. В груди у него на секунду что-то щёлкнуло, как сломанный механизм. Он застыл, прислушиваясь: в доме слышался только тихий тик часов и отдалённые голоса за дверью, жизнь, которая зачем-то продолжала двигаться, не дожидаясь их двоих. На подоконнике виднелись следы её шагов по влажным каплям. Значит, она всё же ушла. Ушла сама, по-своему, быстро и почти без слов. Шисуи опустился на корточки посреди кухни, сжав волосы в кулаке так, что ладонь загорела от натуги. Внезапный, излишне громкий звук вырвался из груди. Вроде крика, но скорее рёва раздражения вместе: «Чёрт, да куда она?» будто крик должен был отозваться в пустоте и повернуть её обратно. Прошло мгновение. Он отпустил волосы, ладони опустились на колени, и какой-то тихий, почти растерянный смех выплыл из его горла. Губы сами собрали улыбку, лёгкую и непроизвольную. — Эта девчонка сводит меня с ума, — прошептал он себе, глядя на сирень. И в этих словах не было упрёка скорее констатация факта, удивление собственной слабости перед её внезапностью, её решительностью и тем, как легко она переворачивает его мир. Он поднялся. — Ладно, — сказал он вслух, будто соглашаясь с самой собой, — пойдём, догоню. Шисуи схватил рубашку и, не глядя в зеркало, бросил на себя. В этот момент в его походке не было суеты, только твёрдое решение: он пошёл за ней не потому, что обязан, а потому что хотел знать, куда именно ведёт её непредсказуемость. И это желание было не слабостью, это было причудливым, новым смыслом, который он ещё не умел объяснить, но уже готов был следовать.

***

Шисуи постучал в знакомую дверь аккуратно. Через мгновение за ним в просвете двери показалось маленькое лицо Аварон: длинные прямые волосы спадали по плечам, почти закрывая сонные глазки, а на носике светилась та самая родинка, из-за которой она всегда выглядела немного взрослой. Девочка ещё зевнула, но тут же распознала гостя и её сонные глаза засветились. — А, Шисуи-сенпай, — протянула она, зевая и улыбаясь уголками губ. — Привет. — Привет, — ответил он, слегка наклонив голову. — Хитоми дома? Аварон кивнула, отступая в сторону. — Сейчас позову. Мам! Это Шисуи-сенпай! Из кухни послышались шаги, и вскоре в дверном проёме появилась мама Хитоми. Статная женщина с пучком на голове и челкой, зачесанной на бок. — Шисуи! Как же я рада тебя видеть, — сказала она тепло. — Заходи скорее, чего стоишь на пороге? Он неловко улыбнулся и сделал шаг внутрь. В этот момент из комнаты вышла Хитоми, в домашней одежде, с чуть растрёпанными, но всё ещё мягкими и блестящими волосами. Увидев его, она на секунду застыла, но быстро взяла себя в руки. — А, Шисуи, привет, — сказала она с самым естественным видом, будто и правда не видела его с вечера. — Что-то случилось? Он слегка улыбнулся, почесав затылок. — Просто… хотел кое-что обсудить. — Обсудить? — приподняла бровь мама, а потом хитро улыбнулась. — Обсудишь потом. Скажи лучше, кушал? — Что? Нет, — честно ответил он. — Вот и отлично, — сказала мама, разворачиваясь к дочери. — Хитоми, накорми мальчика, пусть человек нормально поест. — Ма… — начала было та, но мать уже направлялась в свою комнату, махнув рукой: — Потом обсудите ваши дела. Хитоми тяжело выдохнула, но всё же жестом пригласила Шисуи на кухню. Там пахло жареными овощами и рисом. Она поставила перед ним тарелку, налила чай и села напротив, скрестив руки на столе. — Я сказала маме, что ночевала у Аи, — тихо шепнула она, наклоняясь ближе. Шисуи кивнул, сдерживая лёгкую улыбку. — Умно. Она фыркнула. — А ты зачем пришёл? — Хотел… извиниться, — сказал он после короткой паузы, подбирая слова. — За то утро. Я не хотел… смутить тебя. Хитоми замерла на секунду, глядя на него, а потом отвернулась, скрывая покрасневшие щёки. — Всё нормально, — пробормотала она, откусывая от рисового шарика. — Серьёзно. Забудь. На мгновение между ними повисла тишина, тёплая, домашняя. Только тихо шипел чайник, да где-то в соседней комнате мурлыкала кошка. — Спасибо за еду, — наконец сказал Шисуи, доедая. — Пожалуйста, — ответила она, поднимаясь. — Пойдём прогуляемся, пока не жарко. Он посмотрел на неё и едва заметно улыбнулся. — Пойдём.

***

Весенний воздух был тёплым и густым от запахов. Где-то цвели яблони, от базарного прилавка веяло свежим хлебом, из дворов слышался далёкий лай собак. Они шли по узкой улочке, где дома стояли близко друг к другу; Хитоми чуть вперёд, Шисуи рядом, шаг ровный, как и всегда. Она ещё кормила себя видом спокойствия, но сердце всё время подсматривало за ним, то он говорил что-то тихо, то улыбался лёгкой односторонней улыбкой, и у неё в животе каждый раз что-то ёрзало. Когда они проходили мимо маленького цветочного киоска, оттуда выскочила девушка. Её глаза сразу заискрились при виде Шисуи, а в голосе проскочило такое лёгкое, небрежное тепло, что у Хитоми в груди защемило. Девушка была молода, лет семнадцать-восемнадцать, волосы заплетены в две тугие косички, на платье простая цветочная расцветка. Лицо у неё было открытое, улыбка искренняя. В её жестах читалась бесхитростная симпатия. — О — привстав на цыпочки, — Шисуи-сенпай! Я слышала, вы вернулись! — она бросилась к нему, как ребёнок к старшему брату, и по-подростковому наклонилась, выставив ладони в поклоне. — Я так рада, что вы целы. Шисуи автоматически выпрямился, ответил поклоном вежливо и почти незаметно расслабился. Он был вежлив и ровен: улыбнулся, чуть наклонил голову, спросил, как дела и кто она такая. Его речь тёплая, без напряжения, без налёта флирта; в ней было то спокойствие, которое привыкло убирать страх у людей. — Миса, — представилась девушка, его поклон повторив, — я с базара. Мама говорит, у вас руки золотые. Вы всегда помогаете с укреплением заборов после дождя. И… я просто хотела сказать спасибо. Она говорила быстро, глаза сверкали, и в каждом её слове было личное тепло. Хитоми почувствовала, как что-то в животе сжалось. «Базарная Миса» звучало невинно, а сердце подыгрывало собственному сценарию: «она так улыбается ему, она так близко стоит, она говорит так тепло». Хитоми остановилась и оглянулась. Солнце подбросило отблеск на её волосы, и в этот отблеск вплелось чувство неудовольствия, тёплое, раздражённое и немного жалкое. Она твёрдо шагнула назад, как будто хотела вмешаться, чтобы не дать этой сцене перерасти в что-то большее. Миса, заметив третье лицо, не смутилась, а наоборот ещё шире улыбнулась, искренне и без задней мысли: — О, вы та самая Хитоми-чан, да? Я часто слышала о ваших подвигах. Очень рада познакомиться! Её восторг был как удар по стеклу, от него полились искры. Хитоми ощутила, что лицо селёдкой горит; неловкость сменялась ровным раздражением, и её голос стал чуть резче, чем она собиралась: — Приятно, — отрезала Хитоми. — Но с такими вещами лучше не шутить. Люди у нас устают, — коротко взглянула на Шисуи. — Мы не выставка почёта. Шисуи заметно напрягся, не из-за обращения Мисы, а потому что видел, как её слова попали Хитоми в чувствительную точку. Он шагнул чуть ближе, словно чтобы прикрыть её своим телом, но не сделал этого грубо, просто стоял рядом. — Миса-сан, — сказал он спокойно, ровным голосом, — спасибо. Но мне не стоит… — Он хотел подобрать вежливое «принимать комплименты», но Хитоми врезала собственный комментарий уже с завышенной интонацией. — Не стоит мешать людям благодарить, — добавила она, и в её словах слышался явный укол. — Мы все делаем своё дело. Девушка отступила на шаг и смущённо понизила тон: — Ой, я не хотела обидеть. Просто… вы хороший человек, и я хотела сказать спасибо. Шисуи улыбнулся так, будто хотел снять напряжение. Он говорил мягко, с тем деликатным вниманием, которое всегда было его отличием: — Всё в порядке. Спасибо, Миса. Привет маме передадите? — Конечно! — весело ответила она и, кокетливо поклонясь, впрочем совсем по-детски, добавила: — Надеюсь, вы ещё зайдёте на наш базар. Она отскочила, как будто перед ней была не сцена, а игра, и за несколько шагов растворилась в людской теплоте проезжей улицы. Её уход оставил после себя запах летних яблок, лёгкий, приятный. И вот тогда всё, что Хитоми держала внутри, высыпалось наружу, не сразу словами, а теплом, которое превратилось в колкость. — Ты смотри, — выдала она, не сдерживая резкости, — как легко ты принимаешь такие слова. Люди встречаются, и ты смеёшься, а я… Шисуи на секунду замер. Его глаза стали внимательнее, в них мягкая недоумённость. — Хито… — заговорил он тихо, — что случилось? Ты в порядке? — В порядке? — Хитоми рявкнула тише и ближе, словно не желала, чтобы кто-то слышал её. — Ты думаешь, я не вижу? Ты улыбаешься всем подряд. Ты разговариваешь с ними, улыбаешься, как будто у тебя нет ни капли… — она не могла подобрать слово — как будто тебе всё равно. Он вздохнул. Голос его был очень ровным, но в нём проглянула искра укола: — Я не улыбаюсь всем подряд. Я разговариваю вежливо. Я не показываю предпочтений, потому что уважение не должно иметь знаков... — он попытался мягко формулировать мысль. — Я отношусь ко всем одинаково. — Вот именно! — вырвалось у неё, — одинаково. Так ты говоришь. А в моих глазах впечатление другое. Ты не видишь, как это выглядит со стороны? Значит и ко мне, как ко всем. Она чувствовала, как голос её хрипнет от эмоций; в груди смесь обиды и страха: обида потому что он так естественно принимал внимание, и страх что она не первая, кому он так спокойно улыбается. В глазах у неё появились иные картины: не просто вежливые разговоры, а те моменты, когда люди оставляют после себя след: мелочь подарка, взгляд, который ярче обычного. Всё это натягивало струну ревности. — Ты думаешь, — продолжала она, — что я не вижу, как ты разговариваешь с другими? Что мне не важно, когда ты улыбаешься им иначе, чем мне? Шисуи смотрел на неё и его взгляд был мягким, но в нём читается сожаление, что не сумел заметить её раньше: — Хито, ты не одна из «других» для меня. Если ты это так восприняла прости. Я не хотел причинять боль. Я не думал, что простая вежливость выглядит как нечто большее. Но Хитоми уже не слушала спокойных объяснений. Её эмоции катились потоками: смешение гордости, бессилия и загнанной обиды и всё это вылилось наружу в остром, почти яростном тоне: — Значит, ты признаёшь, что это возможно… что кто-то почувствует, что между вами больше? — её голос был тихим, но в нем напирала ледяная уязвимость. Шисуи сделал шаг вперёд. Его руки поднялись ладонями в жесте примирения: — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так. Я бы хотел, чтобы ты доверяла мне, Хито. Я не иду по людям с намерением сделать им комплименты. Но если моё поведение так трактуется, я могу изменить его ради тебя. Её глаза сжались, губы поджались в тонкую линию. Он говорил честно; Шисуи редко говорил то, что не чувствовал. Но гордость Хитоми не позволяла ей сразу принять его слова. Ей нужно было доказательство не в словах, а в действиях, и это задело её сильнее всего. — Хочешь изменить себя? — холодно спросила она. — Чтобы не улыбаться людям? Чтобы быть правильным только для меня? Шисуи в ответ покачал головой: — Нет. Я хочу не менять себя ради страха потерять чьё-то расположение. Я не хочу притворяться. Но я готов быть внимательнее, потому что ты мне дорога. Я не делаю сцен, потому что хочу, чтобы ты была рядом не из-за меня, а потому что хочешь быть со мной. Хитоми на мгновение замолчала. Внутри у неё закипало: желание поверить и боязнь довериться. Она смотрела на его спокойное, серьёзное, искреннее лицо . И где-то под слоем раздражения зародилось понимание: его доброта была формой уважения, но для неё это выглядело как отчуждение, будто он держит всех на одинаковом расстоянии. — Это слишком красиво звучит, — выпалила она в конце и, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла в сторону рынка. Её шаги были резки. Отступив несколько шагов, она больше не ждала, что он догонит. Шисуи остался на месте, и на лице его промелькнула боль, от того, что он причинил её. Он сделал пару глубоких вдохов, затем последовал следом, не спеша, сдержанно, как всегда стараясь находить баланс между действием и уважением её пространства. Мимо них прошли торговцы, грохот тележек и крик детей, и всё это звучало как фон к их молчанию. Когда он нагнал её у небольшой каменной стенки, где весенний ветер поднимал пыльцу цветущих кустов, он остановился в двух шагах от неё и сказал тихо: — Я не хочу, чтобы ты думала, будто меня легко увести. Ты для меня особенная, и если я кажусь кому-то дружелюбным это не значит, что я от этого становлюсь ближе к ним. Я остаюсь здесь. Она молча смотрела на линию его губ, на спокойные глаза. Её плечи дрогнули, и наконец, устало, почти бесцветно, произнесла: — Тогда не делай напоказ своей вежливости, когда я рядом. Просто будь собой или если уж ты не можешь по-другому, то хотя бы предупреждай меня. Шисуи кивнул, и в этом кивке было больше, чем согласие: было обещание. Он не клялся громко, не делал театральных жестов, это было его тихое «я попробую». Они стояли рядом, между ними висела неразрешённая до конца тишина. Постепенно напряжение спало: Хитоми глубоко вдохнула, и губы её расплылись в улыбке. Она оттянула чёлку с лица, пряча в жесте смущение и усталость, а он посмотрел на неё так, как обычно смотрел только в самые редкие моменты, с открытой мягкостью и вниманием. — Пойдём, — сказала она наконец, и шагнула вперёд. — Но ты завтра придёшь за мной пораньше. И не смей улыбаться кому попало. Шисуи задержал на ней взгляд чуть дольше, чем обычно. Тишина между ними стала мягче, но всё ещё хранила лёгкое напряжение. Он сделал полшага ближе, склонился к ней, глаза опустились на её губы, осторожно, будто спрашивая взглядом разрешения. Его дыхание едва коснулось её щеки, и на миг воздух стал плотным, тёплым. Хитоми вздрогнула, её сердце словно пропустило удар. Она быстро отступила на шаг, избегая его взгляда, и, будто ничего не произошло, сказала чуть громче, чем нужно: — Пойдём, уже поздно. Шисуи выпрямился, опустив голову. Вздохнул, негромко, но с тем лёгким оттенком разочарования, которое не спрятать даже за сдержанной улыбкой. — Приду, — ответил он. — И попробую быть менее всеобщим. Она кивнула, не оборачиваясь, а в её груди смешались облегчение и странная пустота, будто она сама не поняла, чего больше: испуга или желания, что он всё-таки попробует снова.