Envy takes up

1976…

𝐈𝐧 𝐌𝐲 𝐃𝐫𝐞𝐚𝐦𝐬 𝘖𝘧 𝘢𝘭𝘭 𝘵𝘩𝘦 𝘵𝘩𝘪𝘯𝘨𝘴 𝘐'𝘷𝘦 𝘴𝘦𝘦𝘯, 𝘺𝘰𝘶 𝘮𝘢𝘬𝘦 𝘵𝘩𝘦 𝘮𝘰𝘴𝘵 𝘢𝘱𝘱𝘦𝘢𝘳𝘢𝘯𝘤𝘦𝘴 𝘪𝘯 𝘮𝘺 𝘥𝘳𝘦𝘢𝘮𝘴.

За океаном — пустота. В моем сердце тоже. Не получится унять, ведь я ещё встревожен.

Полпятого утра. За окном сплошная темень, которая начинает потихоньку рассеиваться. Окна раскрыты нараспашку, впуская в просторное помещение ветерок, приятно холодящий кожу. Вместе с ветром комнату также заполняет запах сырой листвы после дождя, наполняющий им лёгкие до краёв. Тучи начинают сгущаться, образуя на небе тёмное пятно, грозящее оставить после себя кучу глубоких луж. Густые тучи с тёмно-синей проседью начинают грозно реветь, пропуская первые дождевые капли, которые снова начинают барабанить по окнам. Шторы плавно колышутся вперёд-назад, то взлетая вверх, то опускаясь. В комнате царит приятный глазу мрак, сжирающий в своей глубине всё, кроме маленькой полоски света, сочащейся из окна. На одинокой кровати, стоящей посередине комнаты, расположился мальчик, ничем не примечательный на первый взгляд, но с богатым внутренним миром и не менее богатым воображением, которое сегодняшней ночью разыграло очередной спектакль в его сне. Такой странно реалистичный, осознанный, пугающий сон. Перед глазами вновь мелькают его фрагменты. Фрагменты, которые хотелось бы забыть навсегда, но сознание вновь и вновь напоминает тебе о твоих кровожадных страхах, которые преследуют тебя всю жизнь и от которых ты в забвении убегаешь, позабыв обо всём. Снова в голове воссоздаётся образ того монстра в ночи, будто вылезший из ниоткуда и мозоливший целыми днями глаза. Который своим безликим лицом пугал даже больше. Это он. Всей виной служит он. Он довёл до головной боли. До немеющих конечностей. До страха, пронзающий грудную клетку насквозь и заставляющий стиснуть челюсти до скрежета. Тело немеет. Лёгкие стискивает, выбивая оттуда последний кислород. Живот скручивает тугим узлом, а к горлу подступает тошнота. Он обхватывает свои худые колени ещё сильнее, зажмуривает глаза до искр, мотает головой, прогоняя мысли прочь. Мысли, что не дают насладиться одиночеством. Мысли, что норовят придти во снах, не давая спокойно спать. На лбу выступает испарина. Кожа медленно покрывается мелкими мурашками от подступающего холода, но он этого не чувствует, продолжая сводить брови к переносице и яро мотать головой из стороны в сторону. Мотать, мотать, мотать. До тех пор, пока не вышибет все до единой мысли, даже самые незначительные. Всплеск адреналина выбрасывается в кровь. Зрачки расширяются, артериальное давление повышается. Дыхание учащается. Вдохи становятся глубже, а выдохи короче. Пальцы впиваются в колени мертвенной хваткой, а голова застывает в одном положении. В висках долбит, в ушах звенит. Как учила мама, раз, два, три… Но это «раз, два, три» не проходит так быстро. Минут пять тело ещё пребывает в стрессовом состоянии, пока сердце не начинает биться медленнее, а тело не расслабляется. Всё. Если бы кто-то захотел залезть в мою голову, вряд ли бы нашёл там что-то дельное. Ни единого шевеления. Со стороны могло бы показаться, что это вовсе не человек, а окаменевшая и когда-то живая статуя, застывшая навеки из-за проклятья. Только вот, чьего? Эта тишина не сводит с ума, наоборот. Эта темень не пугает, а даёт расслабиться. Этот холод не даёт замерзнуть, он привык. Этот запах не заставляет задыхаться, он даёт новый вдох. Так проходят оставшиеся полчаса. В кромешной тишине, холоде и мраке, пока дверь в комнату тихонько не открывается. Кто-то аккуратно присаживается на край кровати, сминая под собой простынь. Прокашливается. Выдыхает. — Если хочешь, сегодня можешь остаться дома, — то ли вопрос, то ли утверждение звучит из уст хриплый голос матери, сжимающей манжеты своего свитера и прикусывающей нижнюю губу. В воздухе повисает недолгая тишина. — Нет, так будет хуже, — голос его такой же охрипший, будто от болезни, тихий, невнятный и в какой-то степени уставший. Веки медленно закрываются, становясь тяжелыми от проплаканной ночи. Лицо опухшее, губы искусаны, глаза пустые. Мать лишь вздыхает, понимающе качая головой, приподнимаясь с постели и кидая взгляд на сына. Рот открывается, в попытке произнести хоть слово, но губы настолько дрожат, что сил хватает лишь на то, чтобы их поджать. Ладонь потирает лоб, безжизненно падая обратно. Больно видеть его таким. Сердце кровью обливается. Время идёт, обстановка меняется, как и отношения с детьми. Тоска по былым временам с каждым днём наваливается сверху всё больше, но повернуть время вспять невозможно. К сожалению. — Извини я…мы с папой сегодня снова заняты, нам нужно ехать по делам, — не хочется оставлять сына одного, тем более в таком состоянии, но работу никто не отменял, — завтрак будет ждать тебя на столе, — женщина на мгновение останавливается в дверном проёме, — береги себя и одевайся теплее, на улице сегодня холодно. Как всегда, — проносится у неё в голове. Дверь со скрипом закрывается, вновь оставляя мальчика в одиночестве. Честно, другого ответа и не следовало ожидать. На что он надеется каждый раз – сам не понимает, но где-то внутри горит огонёк надежды, который с каждым словом матери загорается всё сильнее и ярче, а в итоге снова затухает, превращаясь в пепел. Он будто один во всём этом громадном мире. Будто песчинка. Представляя и сравнивая своё одиночество, хочется просто закричать, разодрав горло. Кричать от безвыходности и отчаяния. Сколько это будет продолжаться? Сколько ещё изнутри острыми когтями будет терзать это невыносимое чувство? Опять миллион вопросов и ни одного ответа. Опять задыхается. Из-за эмоций? Да, из-за эмоций. Нет, это не возраст такой. И нет, это не пройдёт. Это чувство на всю жизнь с ним останется…кажется. Хватая ртом воздух и сдерживая всхлип, застрявший в горле, дрожащей рукой он прикрывает рот, чтобы не нарушать свой покой и лишний раз мамочку не тревожить. Нет, только не её. У неё сердце больное, нельзя так. У меня тоже больное, но не такое больное как у мамы. Маме сердечко можно починить, а мне уже не починишь. Издашь хоть звук и я вновь сделаю это… Каких правил себе только не наставишь, лишь бы не огорчать родную мать. Отец никогда на слёзы не обращал внимания. Плачешь? Значит так надо. Значит этого требует твой организм. Значит ты проявляешь слабость. Значит ты – слабак. Эти слова преследуют его уже очень давно. С самого рождения. С самого рождения отец поднимал указательный палец, начитывая свои морали маленькому сыну, который плакал из-за новой ссадины на колене. Или из-за сломанного пальца. Или из-за сломанного сердца. Каждый раз, когда тот ронял слезу , отец заявлял, что тот слабый. Потому что мальчики не плачут. Плечи подрагивают, а глаза, окутанные слёзной пеленой блуждают по помещению. По потолку, по полу, по стенам, пока не натыкаются на самый ненавистный предмет в этой комнате. Зеркало. Своё отражение он выучил наизусть. Каждую родинку, каждую ссадину, да даже каждый волосок. Ему уже тошно от этого. Точнее от того, кого он видит в нём. Себя. Такого маленького, заплаканного и загнанного из-за своих вечных страхов. Нерешительного, глупого, трусливого. Скромный человек, у которого есть много поводов для скромности*. Всё это именно о нём. Только такую характеристику он может дать себе. Поэтому заводить новые знакомства не получается никогда, как минимум потому, что его считают странным. Хотя, наверное так и есть. Заслужено вполне. Слабым не место. В этом мире. Вытирая нос тыльной стороной ладони и последний раз шмыгая им, в голове назревает вопрос, долго мучающий его не первый год: Почему именно я? А потому что ты снова мать ослушался. Сказала же теплее одеваться. В водную гладь летит ещё один камешек, отскакивая пару раз и устремляясь на дно. Камней тут хоть отбавляй, так же как и воды. Там на горизонте ничего не виднеется, а значит можно не прищуриваться и вновь искать подходящий камень. Только в этот раз не везёт, и тот даже одного раза не отскочил, сразу под воду провалился. Ветер аккуратно треплет чёрные кудри мальчика. Воздух холодный и свежий как никогда. Солнце скрыто за хмурыми тучами, а море тихонько волнуется. Пение пролетающих мимо чаек как-то успокаивает и даёт насладиться спокойствием в полной мере. Так бы и стоял вечность, глядя вдаль и гадая, что же там за горизонтом. Когда-нибудь он точно узнает и переплывёт по ту сторону, чтобы наконец удовлетворить своё любопытство. Поёжившись от холода, он усаживается прямиком на рельефную поверхность, обняв свой портфель. Море сегодня спокойнее обычного, поэтому можно и вдоль берега посидеть, не боясь, что вода тебя настигнет и заставит плестись домой переодеваться. Потирая покрасневший от низкой температуры нос, он дотрагивается своими ледяными пальцами до нижней губы и немного оттягивает её, начиная отрывать засохшую кожу, если не поддаётся ногтём подцепляет. Ужасная привычка. После этого губы так болят, но удержаться очень сложно. Сколько проходит времени с тех пор как он вот так задумчиво вдаль глядит, наблюдая за птицами – не знает сам. Но одно знает точно. Быть точнее, одного. Который стоит за его спиной, спокойно выжидая пока тот налюбуется утренним видом. Странно, что он не подкрался сзади и не накрыл своими шершавыми ладонями его глаза, прося угадать кто это. Лишь задаёт банальный вопрос в спину. — Как спалось? — утренняя хрипотца в голосе ещё присутствует, а тембр его как всегда, не меняется. Со стороны может показаться, что это человек суровый, но только подпусти его к себе и эта суровость улетучивается далеко-далеко. Ведь на самом деле он такой ласковый и нежный со своими друзьями, особенно с Тэхёном, которому боль причинять вообще нельзя. Он ей несвойственен. Она ему противопоказана. Тэхён на этот вопрос лишь устремляет глаза вниз, тяжело вздыхая и сдирая с губы последний самый большой кусок кожицы. Хочется просто отвлечься от этого, хотя бы на время. Прожить момент с близким человеком, который не будет напоминать о том, что его ждёт ночью снова. Но с Намджуном такое не прокатит. Ему нужно знать в каком эмоциональном состоянии находится его друг, что ему снилось и как спалось. Это необходимо для его успокоения. Этим Намджун и зацепил Тэхёна. Своей настойчивостью и неугомонностью. Поэтому спустя некоторое время отвечает. — Как всегда, — голосок такой слабенький, невнятный. На эту тему он всегда таким был и останется. — Тэхён, подробнее, — Намджун усаживается на камни рядом с Тэхёном и принимает такую же позу как и у него. — Пожалуйста, давай не буд… — Тэхён, — перебивает Намджун уже более настойчивее и грубее. С ним так и надо, когда он начинает сопли разводить. Не выносит он такое. Снова вздох отчаяния и начинается вещание. Рассказывать об этом трудно и больно, но Тэхён понимает, что если выскажется, то станет гораздо легче и грудь уже не так сильно будет сдавливать. Поэтому следующие шесть минут проходят мучительно долго. С остановками перевести дыхание и просто вновь собраться с силами. Тэхён не понимает почему Намджуну это так важно. Они знакомы всего месяц, а он уже проявляет такой интерес к его проблемам. Тэхён уже неоднократно задавал такой вопрос, но в ответ лишь видел пожимание плечами. Ни аргументов, ни оправданий. Абсолютно ничего. И это ничего его разрывает изнутри. Может не хочет раскрывать свою «тайну». А может ещё не время. Тэхён подождёт. Только вот сколько? Рассказывая о сегодняшней ночи и снова прокручивая это в голове, паника пробирает не настолько сильно, потому что рядом есть человек, с которым тепло. От которого веет заботой и безопасностью. Прикрыв веки, Тэхён кладёт голову на плечо Намджуна, вдыхая аромат его кожанки, которая никогда не пахнет по-другому. Только свежей выпечкой. И от этого запаха по телу расплывается приятное чувство. Намджун лишь молчит, ждёт пока тот придёт в себя. А Тэхён за это благодарен. За понимание. За заботу и беспокойство. — Спасибо, — еле слышно произносит он, потирая носом его плечо. Намджун такой тёплый, в нём можно согреться. — Где Чонгук? — Намджун достаёт из кармана пачку сигарет и вызволяет оттуда тонкую сигарету. Из другого кармана достаёт голубую зажигалку. Тэхён поднимает голову, задерживая взгляд на профиле Намджуна, затем отстраняется, обнимая свои колени и кладя на них подбородок. — Ты же знаешь, — вздох, — он ещё к тебе не привык. — Зная, что сейчас начнутся очередные расспросы, решает дополнить сам. — Говорит, что не доверяет тебе, что ты не тот человек, который мне нужен и вообще ты странный и энергетика у тебя плохая, — смешок. Намджун перебирает своими татуированными пальцами сигарету и зажав её между губ, прикуривает. Затяжка. Выдох. — Пройдёт, — коротко отрезает он, — может и прав, — добавляет Намджун уже себе под нос невнятно. — М? — вопросительно мычит Тэхён. — В школу опоздаешь, — Намджун хлопает друга по плечу, давая понять, что тому пора. А Тэхён и не задерживается. Тут же встаёт на ноги, накидывает рюкзак на плечо и прощально машет рукой вслед Намджуну. Настроение стало чуть получше, а камень на душе чуть полегче. В школу всё равно идти неохота, но что поделать. Как говорил Намджун: «тяжело в учении - легко в бою» Только вот, в бою тоже бывает нелегко. — Ты опоздал на первый урок, — констатирует очевидное мальчишка. Взгляд его такой непревзойдённый. Подбородок вздёрнут. Очки, что чуть сползли с переносицы делают его вид ещё строже. А густые нахмуренные брови с чуть надутыми губами говорят только об одном. Он явно недоволен. — Что?! — Тэхён от удивления чуть останавливается, широко раскрывая глаза и приподнимая брови вверх, — Откуда ты знаешь? — снова трогаясь с места и всё ближе подходя к мальчику напротив не унимается он. Мальчишка стоит, выжидая пока тот подойдёт к нему ближе, чтобы не кричать на весь коридор и наконец произносит: — Ты каждый день с утра встречаешься с Намджуном Тэхён, мне ли не знать, — ни одна мышца на его лице не дрогнула за всё это время. Он явно настроен решительно. Тэхён, набирая в лёгкие побольше воздуха, думает что ответить, только в голову ничего не лезет и получается промямлить только: — Чонгук… — выдыхает он, опуская голову вниз и кладя на переносицу указательный и большой пальцы. Чего он только ожидал от этого человека. Всё о нём знает. Буквально каждый его шаг. В каком он настроении. Что кушал с утра. Что собирается делать после школы. Что будет делать перед школой. И…какого цвета на нём нижнее бельё? Это уже слишком. — А с нашей встречи между прочим прошло… — Чонгук задумчиво приподнимает одну бровь вверх, резко одёргивая рукав рубашки и кидая взгляд на часы, вновь продолжает, — один день, восемь часов, сорок восемь минут и тридцать пять секу… — Боже, замолчи! — Тэхён театрально закатывает глаза, еле сдерживая улыбку, и, спустя пару секунд, произносит: — Я тоже по тебе соскучился, — губы трогает ухмылка, а взгляд, который был полон напряжения становится расслабленным, — ну же, — словно завывала вскрикивает он, разводя руки в стороны в жесте объятия. Тетрадь с учебником, что всё это время находились прижатые к груди левой рукой Чонгука летят на подоконник, а рюкзак, сползший с правого плеча падает вниз, прямиком на пол. Тэхёну неимоверно смешно с такого Чонгука. Он сам удивляется, как ему до сих пор удаётся держать себя в руках, чтобы не рассмеяться на весь коридор. А ещё, за столько лет их общения, диву даётся, как Чонгук на него может так действовать. Как может рассмешить буквально скорчив какую-нибудь рожицу? Как может быть одновременно таким милым и таким серьёзным? Это не человек, это – гений. Тэхён давно об этом догадывается. С момента их первой встречи. Он до сих пор помнит её, даже спустя…

/flashback/

— Пять лет, — спокойно произносит Чонгук. После боя подушками двоих знатно потрепало, особенно Чонгука, что чуть не выплюнул свои лёгкие, когда очередной удар пришёлся по животу. Будь это при другом раскладе, он явно бы заверещал как девчонка, вспомнив об этой дате. — Пять лет! — восклицает Тэхён, ударяя себя ладонью по лбу и падая спиной на кровать. Сколько радости слышится в этих двух словах. Пять лет. — Это ведь так много! — грудь быстро вздымается, а в комнате слышится только дыхание обоих, для которых сейчас главной задачей является отдышаться, чтобы поскорее приступить ко второму раунду. В проигрывателе играет Boney M - Sunny*. За окном уже давно стемнело , сон ни в одном глазу, а в голове крутиться только одно. Пять лет.

/end of flashback/

Чонгук только сильнее щурится, заглядывая Тэхёну в душу. Между ними жалкие шесть шагов, но никто не может первым сдвинуться с места. Ни Тэхён, что жуёт свою губу в попытке сдержать смех, ни театрал Чонгук, что при встрече каждый раз вытворяет что-нибудь этакое. Всё же первым сдаётся Чонгук, быстро преодолевая расстояние и падая в объятия Тэхёна. Тот тут же начинает звонко смеяться и прижимая к себе младшего, запускает руку в его макушку, чтобы разворошить волосы. Обычно это занятие Чонгука, устраивать на голове черти что, но не сегодня. Необычно. Каждый новый день с ним необычный. Каждый по-своему особенный. Каждый откладывается в памяти надолго. Каждый лечит раны Тэхёна, что никак не затянуться. Всё благодаря Чонгуку. Он – его обезболивающее. Он – его лекарство от меланхолии*. Только он.