Семь дней весны

Сочный аромат жареного мяса, благодаря Хане, которая из раза в раз забывает включить вытяжку, распространился по всей кухне и уже смело заглядывал в зал, заставляя собак активно тереться и скакать вокруг ног Инузука, которая так была увлечена своим сомнительным искусством, что едва заметила стук в дверь. Ровно четыре закрадывающихся удара, на которые тут же среагировали псы и побежали встречать гостей, вынудили хозяйку дома оставить мясо тушиться на включенной плите. — Ино-чан! — девушка, завидя знакомое личико у порога, кажется, обрадовалась даже больше Акамару, который тут же принялся беспорядочно тыкаться своей мордой в руки блондинки. — Заходи. — Привет, Хана, — та лучезарно улыбается в ответ и проходит внутрь, тут же садясь на корточки, чтобы приветственно обнять Акамару и Хаймару, который уже тянулся к щекам гостьи, но девушка, молниеносно отреагировав, дернула головой назад, выставляя палец перед неспокойным псом. — Нет, Хаймару! Не вздумай съедать мой макияж! — она едва хмурится, но на самом деле совсем не злится. Злиться тут в принципе невозможно, когда животное в извинительном тоне осторожно трется носом об вытянутую ладонь. — Они соскучились по тебе, — с улыбкой говорит Хана, кажется, совсем забыв о мясе на плите. Яманака, учуяв сильный запах, осторожно интересуется: — Ты готовишь, Хана? — Черт! — вскрикивает девушка, тут же уносясь обратно на кухню, и принимается активно размахивать рукой над сковородой, чтобы разогнать весь дым, образовавшийся под крышкой. Ино из комнаты слышит, как со стуком распахивается окно, и Хаймару даже уходит проверить, все ли хорошо с его хозяйкой. — Ино, детка, ты же к Кибе пришла? — Да, — поднявшись с места и проследовав за подругой на кухню, незамедлительно отвечает блондинка. — Как он? — Жив, цел, орел, — она коротко усмехается, отрываясь от окна и выключая плиту насовсем. — Как пришел вчера, так и спит до сих пор, в бинтах и ссадинах, — она покачала головой, кажется, вспоминая вчерашнее избитое состояние младшего брата. — Я тут принесла ему всякого, — сведя брови на переносице, Ино повела плечом, скосив взгляд на свисающую на нем сумку. — Да? Ты такая зайка, — Хана вновь заулыбалась, как ни в чем не бывало, а затем отошла к холодильнику, откуда достала высокий стакан с жидкостью болотно-зеленого цвета и протянула девушке. — Отнесешь это ему, ладно? Та посмотрела на него то ли с каким-то нечитаемым ужасом, то ли с интересом, но все равно, согласно кивнув, взяла обеими руками и направилась в сторону лестницы на второй этаж. Осторожно поднявшись, чтобы не дай бог разлить хоть каплю зеленого нечто, Яманака надавила на ручку двери, совсем немного приоткрывая ее и заглядывая в комнату парня. Там темно из-за прикрытых штор, почти не пропускающих свет, и вещи привычно разбросаны на полу. Не сказать, что она действительно ожидала чего-то конкретного, но вид на рельефную спину Инузука, закрытую, разве что, редкими синяками и бинтами, определенно вызвал в ней противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось подойти ближе, а с другой — закрыть дверь и не тревожить больного. Но, поборов неловкое сомнение, девушка все же проходит внутрь, огибая кучу хлама — боже, она точно скоро начнет читать ему лекции на пару с его мамой — у прохода и подходя к столу, куда ставит стакан с лечебным, судя по всему, напитком, а свою сумку с гостинцами — на стул рядом. Потом тянется рукой к окну и задевает шторы совсем немного, чтобы запустить солнечный свет погулять по комнате, пока он совсем не исчез за облачным небом. Она садится на край кровати, невольно засмотревшись на резкую прорезь мышц, согнутых в локтях рук, которые он наполовину спрятал под подушкой, обняв ее и подмяв под себя. Ино, глядя на это, окатило какой-то легкой, необъяснимой волной ревности, которую она тут же согнала, мягко прикоснувшись к растрепанным волосам Кибы, которые постаралась убрать с его лица куда-то за ухо. «Нужно будет сводить его в парикмахерскую» мысленно планирует она, когда склоняется еще ниже, чтобы коснуться осторожно губами виска, который совсем недавно был напрочь залит его собственной кровью, но теперь на нем был лишь едва заметный — Хана постаралась — бордовый рубец. — Малыш, — шепчет. — Малыш, проснись. Это я, — удивительно, насколько мелодичным и ласковым остается ее голос даже тогда, когда едва различим с тишиной. Хотя, наверное, это и есть причина — Киба об этом не думал. Он открывает лишь один глаз и лишь немного, просто чтобы убедиться, что голос настоящий и принадлежит кому-то, а не является частью его взыгравшегося от съеденных таблеток воображения. Еще секунду он, сомневаясь в ее реальности, смотрит этим приоткрытым глазом на блондинку, сидящую рядом, и почему-то думает, что до сих пор спит, но когда вновь чувствует на своем лице прикосновение ее тонких наманикюренных пальцев, то открывает глаза шире. Кажется, не сон. — Привет, принцесса, — хрипло, то ли от длительного сна, то ли от сорванного голоса в диком крике вчерашней драки, здоровается Инузука младший и даже улыбается довольно. — Как ты? — интересуется мальчишка, поведя едва плечом и тут же проглотив болезненный хрип. — Я? — блондинка искренне удивляется этому вопросу и даже хмурится. Такое чувство, будто это она тут жертва подростковой жестокости, которая с трудом двигается и разговаривает. Он моргает в знак подтверждения. — Уж точно получше тебя. Это ты как? — она проводит, не сдержавшись, подушечками пальцев по оголенному плечу, все еще боясь открыто класть на него руку, чтобы не вызвать еще больше неприятных ощущений в нудящих мышцах. — Я всегда лучше всех, — он коротко усмехается и неторопливо начинает подниматься с кровати, чтобы более тепло поприветствовать пришедшую навестить его девушку. Та смотрит обеспокоенно и машинально хватает его за плечо, но все равно слишком мягко, чтобы действительно его остановить. — Не вставай, тебе нужно лежать! — протестует Ино. — А ты ляжешь со мной? — спрашивает шатен, и это, честно, больше похоже на просьбу, чем простое предложение. Она глядит на его беспечную полуулыбку, хмурится и вся заливается краской — это видно даже в полумраке неосвещенной комнаты, и это вызывает в нем новую волну хриплого смеха. — Сначала выпей это, — она вовремя вспоминает о стакане с жижей, которую попросила отнести ему Хана, и отворачивается в сторону. Инузука не спрашивает, что это, и даже не нюхает (очередная бесячая привычка), но она слышит, как тот тоскливо вздыхает. Когда Яманака все же поворачивается, чтобы спросить у него, что это такое, то он, зажав нос, одним мощным глотком уже опустошил больше половины стакана. Он делает небольшую паузу, отводя обе руки, сильно морщится, как если бы съел целый лимон, и с трудом не плюется. Видимо, штука эта, хоть и ядреная, но действительно полезная, если мальчишка пьет её без лишних вопросов. Её даже ощутимо пробирает чувство сожаления, когда он, выдохнув, резко выпивает вторую половину и со звонким стуком, перетянувшись перед своей гостьей, ставит стакан на край стола. — Спасибо, — он утирает рот более-менее здоровой рукой и проглатывает остатки целебного напитка вместе со своим отвращением к нему. Она не находится в ответе, кроме этого жалкого «не за что», и совсем забывает о пакете фруктов и целой плитке молочного шоколада в сумке. Киба смотрит на девушку долго и внимательно, будто изучая это неприятное изображение сожаления на ее лице, но ничего не говорит. Лишь возвращается в свое прежде лежачее состояние, но теперь ложится не на живот, а на бок — так удобнее рассматривать Ино. «Не смотри на меня так.» «Не надо меня жалеть.» «Это скоро пройдет.» Это не первый раз, когда его избивают. Это не первый раз, когда ей нечего сказать. И это не первый раз, когда она хочет забрать боль любимого человека себе, потому что смотреть на свое собственное бессилие становится уже невыносимо.

«Мне так жаль.» «Я не хочу больше смотреть, как тебя избивают.» «Тебе стоит остановиться, пока не поздно.»

Она вновь отводит тоскливый взгляд в сторону и сжимает руку, до этого спокойно лежавшую на ее колене, в кулак, впиваясь бирюзовыми ноготками в собственную кожу до маленьких лунообразных впадин. — Ино, — он негромко зовет ее спокойным, сиплым после сна голосом, и легонько сжимает правой рукой колено, находящееся ближе к нему — она даже не заметила, как его теплая ладонь дотянулась до нее. Ино опускает взгляд на забинтованную руку, на которую до этого не обращала внимание, и едва проглатывает ужас, который рисковал вырваться в слух. Она заставляет себя оторвать глаза от чужой конечности и глядит на парня сверху вниз, с удивлением для себя отмечая, насколько довольным он выглядит. Затем её снова накрывает лёгким смущением, когда он двигается чуть-чуть назад, освобождая больше места. — Ты уверен? Я же в одежде. — Ты можешь раздеться, если хочешь, — он чуть вскидывает брови, ухмыляясь. — Дурак, — кажется, еще одно слово, и она вообще уйдет домой; Киба это понимает, и потому тянется за одеялом, что до этого скомкано лежало где-то в районе ног, и раскладывает аккуратно рядом собой. Ей действительно тяжело не улыбаться сейчас и продолжать строить из себя примерную девочку, когда на деле так хочется прижать к себе этого дурного мальчишку, чтобы облегчить и свою, и чужую боль хотя бы на самую малую часть. Вновь поборов смущение, она, с легким вздохом, разворачивается на месте и, в сопровождении невероятно довольной и теплой улыбки Инузука, ложится на свободное место. Его, в общем-то не так много, но если лежать на боку, то вполне хватает. Вблизи его ухмыляющееся лицо оказалось даже более побитым, хотя он и старался прятать его в подушке. Но блондинка даже не пытается разглядеть многочисленные синяки и заплывший глаз — ей слишком страшно и больно. И не то чтобы Киба действительно казался уродливым со всеми этими сияющими гирляндами на лице, она все равно уже видела его в подобном состоянии, но осознание того, что гирлянды эти украшают лицо до этого светлое и излюбленное, резало сердце сильнее любого ножа. — Не стоило вам вчера затевать драку, — она озвучивает, наконец, свою мысль, глядя в шоколадные глаза юноши, и тянется одной рукой к его щеке, чтобы снова убрать отросшие волосы, беспорядочно лежавшие на его лице. — Я так рад, что ты цела, — будто не услышав сказанное Яманака, говорит мальчишка, едва двигая щекой навстречу к женской ладони. — Ты такой милый, когда наешься обезболивающих, — едва смутившись, незамедлительно отвечает она, и он наконец-то видит ее улыбку, пусть короткую, но такую искреннюю. — Ты всегда милая, — хрипло ставит точку. Блондинка молчит ещё недолго, слушая слегка учащенное сердцебиение под ухом, и невольно задумывается о том, как вдруг захотелось спать. — Расскажи мне, — она неуверенно прерывает их общее молчание и даже отвлекает его от перебирания золотистых волос, разлившихся на его постели вместо солнечных лучей, оставшихся за полузакрытыми шторами. — Почему вы в ссоре с ребятами из «Ветра»? Киба молчит, предпочитая дальше увлеченно перебирать золото, переливающееся между пальцев. Ему хочется сказать «не спрашивай», «это не твое дело», «я устал» или еще что-то в этом роде, потому что история эта далеко не из приятных. Потом он вспоминает, что парень Ханы говорил точно также, пока она не оставила свои попытки и его самого. Он молчит, размышляя и перерывая воспоминания, еще секунд тридцать, пока, наконец, не подбирает нужные слова: — Это было давно, еще когда мы только основались, — слова даются ему тяжело, но скорее в моральном плане, чем в физическом. — Мы искали поддержки в городе, но боялись наткнуться на неприятности слишком рано. Ли предложил попробовать поговорить с ребятами из других банд и заключить подобие союза, чтобы потом не было проблем. Наруто не был знаком с ребятами из других школ и слепо поддержал эту идею, и нам ничего не оставалось делать, кроме как попробовать. Но прежде, чем мы успели собраться все вместе, эти ублюдки будто специально подкараулили Ли, когда он возвращался с тренировки. Он, кажется, опаздывал куда-то, и ему пришлось пойти другой дорогой, там он и наткнулся на парней из «Ветра», но он еще не знал, что это они. Он увидел их байки и воскликнул что-то типа «эй, ребят, вы тоже в банде?». Вспоминая историю, которую рассказывал Рок Ли в больнице, когда пришел в себя, Инузука также вспоминал его тяжелое дыхание, хриплый голос, забинтованную голову и сломанную ногу. Врачи тогда говорили, что восстановление будет долгим и мучительным. Они с парнями ходили к нему почти каждый день, по очереди, а когда он вернулся в школу, то периодически таскали на руках. Учили летать, чтобы в следующий раз уносил ноги от безумных ублюдков при первой же возможности. Ино молчала. — Они начали ему грубить, и он со своей сраной честью не мог промолчать, — было слышно, как он скрипнул зубами. — Вызвал на бой одного из них, мол, я покажу вам, что не лох какой-то, а тоже боец, и вы возьмете свои слова назад. Он сказал, что был близок к победе, когда эти крысы схватили его за руки и ноги, без возможности выбраться. И начали бить его впятером, — парнишка сглотнул, замолкнув ненадолго. — Он не отвечал на звонки и не появлялся на виду три или четыре дня. Потом мы узнали от Гай-сенсея, в чем дело, и первым делом примчались в его палату. Нас еще не хотели впускать, типа, сейчас не часы для посещения, вас слишком много и вы слишком шумные, так что мы просто сидели в коридоре, пока нам не разрешили зайти. Он чуть не окочурился от потери крови, когда его оперировали. Мы были так злы, что он не позвонил нам сразу и не попросил помощи, но все равно ему ничего не сказали. И Гай-сенсей, оказывается, не был в курсе того, что на самом деле произошло, мы ему тоже так и не сказали. Иначе получили бы все: и мы, и те ублюдки, и даже Ли. Ты же знаешь, какой он в гневе… — Так вот, что тогда произошло… — Яманака тоже помнила болезненный вид старшеклассника, его сломанную ногу и толпу вокруг него. Но почему-то никогда не спрашивала, в чем же дело. — На реабилитацию ушло около трех месяцев, и спустя четыре с половиной он был, как новенький. Вернулся на тренировки, продолжил ходить на встречи с бандой. Неджи злился больше всех: на Наруто, что он поддержал эту идею, на Ли, что просто не ушел оттуда, а сильнее всего на себя, что не был рядом. Как и мы все. Яманака вдруг почувствовала волну тепла, которая исходила от парня, но было понятно, что причиной тому ярость, которая пробудилась вместе с воспоминаниями. Наверное, не стоило спрашивать, но она даже рада, что Инузука поделился с ней этим, а не стал скрывать и отталкивать. — Ты же знаешь, вы ни в чем не виноваты, — она подняла взгляд, попытавшись взглянуть в глаза одноклассника. Но он смотрел будто сквозь. — Конечно, никто не мог знать, что так случится, но от этого не легче, — Киба глубоко вздохнул, вновь проглотив болезненный отклик ребер. — Мы в ссоре с ними уже больше года. Не думаю, что мы вообще когда-то помиримся, скорее перегрызем друг другу глотки. Он не врал. И от этого становилось страшно. Ино вдруг почти прижалась к горячему юношескому телу, и стала мягко оглаживать мышцы на спине, взывая к спокойствию парня. Тот откликнулся тяжелым молчанием, также приобняв девушку — настолько, насколько ему позволяли поврежденные ребра, и посмотрел в окно. Там солнце спряталось за облака и в комнате снова стало темно. За дверью послышался скрежет когтей о деревянную панель. — Акамару, — позвал его громко хозяин, и тот утвердительно залаял. Девушка не была уверена, но представила, как он машет хвостом из стороны в сторону, ожидая, когда его запустят внутрь. Она нехотя поднялась с кровати, вырываясь из теплых объятий, и потянулась к двери — Акамару действительно вилял хвостом, стоя у входа, и продолжил вилять, когда протиснулся сквозь приоткрытую дверь и прошел к кровати хозяина. Тот моментально заулыбался, потянувшись и потрепав пса за ухом, но не позволил залезть на нагретое место. — Нельзя! Тут занято, не видишь, что ли? — в ответ урчание и неловкое перебирание лапами на месте. Яманака, опустившись на то же место, где сидела до этого, сжалилась и потянулась к песьей морде, принявшись начесывать тому шею и голову. — Он разве не вместится? — А ты хочешь лежать сразу с двумя собаками в одной постели? — Киба удивленно изогнул бровь. Ино думает, что если бы эти собаки хорошенько помылись, то она бы лежала с ними часами, но ждать, пока животный запах закупорит ноздри настолько, что она перестанет чувствовать вообще любые запахи, не хотелось. — Да я уже как-то привыкла, — она коротко усмехается, и веселее ей становится только с выражения лица Кибы, по-детски исказившегося в гримасе. Усмехнуться еще раз она не успевает: он обхватывает ее за бок и валит на кровать так резко, что было бы в пору вскрикнуть от боли в ребрах, но вместо этого он только слышно выдыхает через нос, маскируя этот выдох за шуршанием постельного белья и лаем Акамару, который тут же подхватывает авантюру хозяина и резво запрыгивает на кровать. Поэтому от неожиданности вскрикивает Яманака, вновь оказываясь в добровольном заточении, выбраться из которого желания не было совершенно. Не хотелось лишний раз дергаться даже для виду — от резкого выдоха Кибы, который она ощутила на шее, было понятно, что для него такие выходки все еще болезненны, хотя неугомонный характер и прочно это игнорирует. Однако, чувствуя спиной жар разгоряченного еще со вчера тела, Ино поймала себя на том, как потяжелели вдруг веки и как захотелось вздремнуть. А оттого, как успело затянуться серыми облаками небо, спать захотелось еще сильнее, и девушке потребовалось приложить усилия, чтобы развернуться в объятьях Инузука, а не уснуть в том же неудобном положении, в каком её свалили на кровать. От движений ног рядом с собой, Акамару слышно урчит и тоже пытается перестроиться, но в итоге остается на том же месте. — Мне кажется, у тебя температура, — задумчиво говорит Ино, когда снова смотрит парню в лицо и ощущает жар своим. — У меня всегда температура, когда ты рядом, — Киба снова хрипло усмехается и переводит взгляд в окно. В комнате становится темнее. Дыхание становится тише даже у Акамару. — Кто вчера полицию вызвал? — вопрос прилетает, как снег на голову, но только для Ино — Киба со вчера об этом думал. — Наверное, кто-то из прохожих. Мы не вызывали, — немедленно признается блондинка, вспоминая злое лицо Сакуры, которая так и хотела врезать парням из «Ветра», но не успела из-за этих самых полицейских. Она каждый раз хочет, но ее еще ни разу не пустили: каждый в банде знает, что Наруто скорее умрет, чем позволит ей драться. Будет позволять бить себя ей или остальным; возможно, убьет кого-нибудь из чужих, но Сакуру на поле боя не пустит. Будет также, как и он [Киба] слушать причитания и давать себя бинтовать, а потом убежденно ей объяснять, что ни за что не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Все они такие, им всем нужно что-то защищать. Как минимум друг друга — иначе их бы уже давно там не было. Ни как банды, ни в принципе. Жаль только они не понимают, что такими темпами и защищать будет некому — все в больницах на соседних койках лежать будут и смеяться друг над другом, а им с девчонками только и сидеть, переживать. Внизу послышался скрип двери, а затем и последующее оживление в доме: тяжёлая поступь полицейских ботинков сопровождалась более лёгким пошаркиванием извечного протеже и напарника, который тут же дёрнулся встречать радостным лаем Хаймару, а затем, опомнившись, рванул и Акамару, но вместо того, чтобы присоединиться к старшим братьям, только жалобно заурчал и принялся скрести закрытую дверь, в надежде, что его выпустят к соратникам. Ино пришлось снова подняться и открыть дверь, чтобы выпустить пса. — Мать пришла, — констатирует Киба с кровати, и Ино кажется, что в данный момент он выглядит даже более уязвимым, чем когда она только пришла. Он поясняет не без иронии: — Она на меня вчера не наорала только потому, что я чуть не сдох на её глазах, а сегодня мне точно на тот свет дорога. Ино изогнула брови и поежилась. Интересно, другим повезло больше или меньше? — Тогда мне придётся побыть с тобой ещё немного, — она натянуто улыбнулась, обняв себя за плечи. Яманака, вообще-то, прекрасно понимает чувства Цуме, и ей самой куда больше хотелось бы накостылять мальчишке за это совершенно дурацкое и детское поведение, а ещё несколько дней к ряду читать ему лекции о том, почему ему нужно перестать себя так вести и далее-далее, но она своими глазами видела, как сильно досталось каждому из участников драки, и как некстати придутся эти самые лекции. Ей страшно, больно и — пусть Киба злится, сколько влезет — действительно жаль видеть, как лицо и тело любимого человека покрываются ссадинами и гематомами, как рвется на руках кожа и как он обливается кровью и своей, и чужой, с головы до пят. Не ей оттирать эту кровь и не ей зализывать раны, но ей наблюдать в своем обидном бездействии и ей из раза в раз ставить его на ноги, чтобы спустя время целовать лицо живое, светлое и невредимое, — как ни в чем не бывало. Каким оно должно быть и каким его хочется видеть постоянно, а не таким, каким приходится сейчас. — Она меня и при тебе крыть начнет, — Инузука снова криво усмехнулся, приподнявшись с постели. Тогда Ино наконец смогла увидеть все то, что мальчишка пытался прикрывать: заплывший глаз, разбитую скулу и пару пластырей на левом виске и щеке. Тогда боль стала уже физической — в груди укололо так, что блондинка с трудом проглотила воздух. — Знаешь, — с незаметной для мальчишки дрожью в голосе начала она, опустив взгляд, и Киба, полностью вставая с кровати, уже приготовился отвечать, — тебе повезло, что я взяла с собой тоналку. На этот раз чуть давиться стал Инузука — возмущением. — Я больше не дам тебе меня накрасить. Боевые метки — это почет. — Что, мальчишки засмеют? — щеки её растянулись в хитрой улыбке, а глаза едва прищурились. Пару раз ей действительно удавалось скрыть следы побоев за тонким слоем тонального крема, чтобы их классный руководитель не задавал лишних вопросов. Крема этого, однако, хватило всего на несколько часов: раз почесал щеку, два — стер пот с лица, и вот уже весь «камуфляж» на руках, а синяк вновь пестрит сиренью где-то на скуле. — Отстань, — Киба резко выдохнул носом и ожидаемо стушевался. Ино нравится его журить, нравится его реакция и нравится потом ласково заглаживать «укусы». Сейчас он тоже забавно хмурится со вздёрнутым носом и уже не так страшно смотреть на царапину на нем. Не страшно и обнимать ладонями чужое лицо, осторожно притягивая к себе и кратко целуя то в нос, то в губы, то в лоб и в щеки. Противиться подобному жесту было сложно, а в его состоянии — вообще невозможно. Всё, что оставалось, это расслабиться и позволить себе еще пару мгновений насладиться непродолжительным спокойствием и лаской, прежде чем спуститься вниз. — Пойдем, — вдруг говорит девушка, чуть отстраняясь. — Не будем заставлять Цуме-сан ждать. Киба в ответ только протяжно вздохнул. Хотелось подольше остаться в кровати, в тепле объятий и относительной безопасности, но Ино непреклонна: надо значит надо. Он поднимается с трудом, но это больше от нежелания, чем от болезненных ощущений, и позволяет блондинке выйти из комнаты первой. Та воспринимает это слишком серьезно и представляет, будто бы она в самом деле страхует мальчонку. В каком-то смысле, это правда. — Здравствуйте, Цуме-сан, — девушка, показавшись с лестницы, почтительно кивнула головой. — Здравствуй, дорогая, — та в ответ мягко улыбнулась одним краем губ, но когда взгляд её скользнул чуть в сторону и зацепился за сына, то улыбка тут же сошла с её лица, а брови чуть нахмурились. — И тебе привет, — теперь голос её звучал уже далеко не так ласково, скорее холодно и будто бы с отвращением. И, хотя слово «инвалид» произносить вслух она не стала, Киба всё равно услышал — в своей голове. — Привет, — сухо бросил он в ответ и сел на своё место. Яманака не спешила садиться рядом, вместо этого решив помочь Хане с сервировкой стола. Очень быстро чаша фруктов и подставка с приправами сместились в сторону, а на их место в центре встала сковорода вок с готовым ужином, где почетное место занимали куриные отбивные, привычно пережаренные с одной стороны. Перед каждым членом застолья стояло по чистой тарелке и ещё по одной чашке сбоку — с рисом. Но еле слышные удары деревянных палочек о посуду и хруст собачьего корма в зубах недолго главенствовали в относительной тишине дома. Разговор был неправильным с самого начала: — Я звонила два часа назад, почему трубку не взял? — Я спал, — безразлично отвечает младший Инузука. — Что, весь день дрых? — В туалет ходил. Ещё Хана новый бинт положила. — Ночью что теперь делать будешь? — Спать, — он смотрит исподлобья, не поднимая головы от тарелки. — Молодец какой, ну спи, скорее поправишься, — в другой, н о р м а л ь н о й ситуации эти слова могли бы звучать куда более приободряющими, но в этот конкретный момент были самыми позорными. — Завтра дальше морду себе красить пойдешь. Пусть и в мыслях, но оба наблюдателя конфликта синхронно поблагодарили ками-сама за то, что Киба кроме обезболивающего, который имеет седативный эффект, сегодня ничего не употреблял, и отвечать на мамины слова не стал. Только вот, Хана не знает, что к таблеткам очень вовремя прибавилась рука Ино, которая плавно легла на колено Инузука и ее же успокаивающе погладила, технично отвлекая от разговора с матерью. Последняя лишь увела взгляд обратно в тарелку, решив, что кусок мяса ей сейчас интереснее, чем попытка поддеть сына. Вырулить было сложно, но за двадцать лет жизни в этом доме привыкнуть можно и не к такому: — Сегодня увидела новый рецепт шоколадного печенья, — увлечённо начинает свой рассказ Хана. — Вот стану профессиональным пекарем и буду постоянно радовать вас выпечкой по утрам, прям как в американских фильмах. — Хоть кто-то в этом доме старается становиться лучше. — Ага, — мальчишка коротко усмехнулся, — хоть кто-то из нас троих. — Скорее, из вас двоих, — язвительно уточняет женщина, на что Киба только вздыхает. Они оба устали и оба понимают, что иначе в этой ситуации вести себя не могут: нелегко видеть, как твоего родного сына увозят на скорой и как он едва передвигает ноги, чтобы банально сходить в туалет, и также трудно молча слушать оскорбления, когда привык бить в нос за любое неугодное слово в свой адрес. Он до недавнего времени все синяки благополучно прятал и все списывал на неуклюжесть (хотя, о какой неуклюжести может идти речь, с его-то рефлексами?), но первый же вызов к директору за драку все прояснил. К счастью, поймал их не какой-нибудь дежурный полиции, а обычный охранник; о случившемся позднее приводе в полицию предпочли умолчать абсолютно все. Несправедливой ситуация была только по отношению к Кибе — сложно скрыть пребывание в участке, когда оттуда тебя отмазывает и забирает собственная мать. Пусть он это и скрывал, но все знали, что дома ему тогда досталось гораздо крупнее, чем на улице: целую неделю он не появлялся нигде, кроме занятий. — Как дела у мистера и миссис Яманака? — технично переводит тему Хана. — Всё хорошо, спасибо! — младшая Яманака лучезарно улыбнулась. — Они сейчас полностью заняты новой кофейней, так что, если всё-таки решишься стать пекарем или кондитером, то твою кандидатуру рассмотрят в первую очередь! — В Умеда сейчас, кажется, гладко, — Цуме по-лисьи прищурилась и Куромару вдруг приподнялся со своей лежанки. — Разве нет? — обратилась она к псу, на что тот глухо зарычал. Ино поежилась. — Мам, — осторожно одернула её Хана. — Уверен, Учиха там сами разберутся. — А то ты про них всё знаешь, — Цуме нахмурилась и фыркнула. — Не дай бог ты в том районе кому-то попадешься. Киба уже ничего не отвечает и даже в ответ не смотрит, вместо этого просто зажмурившись и потерев лоб — об Учиха сейчас думать совсем не хотелось. Хане вдруг думается, что тишина была бы лучше любой попытки завести разговор этим вечером, а Ино отчего-то вспоминает, что Фугаку Учиха гостил у них дома за пару дней до того, как отец смог выкупить соседнее помещение, где до этого располагался магазин бижутерии, а теперь — их кофейня.

* * *

Они выходят на улицу, где солнце уже окрасилось багровым, а небо над головой уже не было ярко-голубым, а отдавало горящим золотом. Под закатными лучами (а ещё, действием обезболивающих) всё казалось в сто раз красивее: здания, блики на окнах, асфальт и даже фонарные столбы, готовые освещать улицы с наступлением темноты. А самой красивой была Яманака Ино, выходящая из его дома, как ни противно это признавать, с плещущейся грустью в глазах. Кибе от такого взгляда хотелось рвать и метать, но что тут можно поделать, когда причина этому взгляду — это ты? — Твоя мама не слишком жестока с тобой? — она первая прерывает эту непродолжительную тишину, возникшую между ними, пока они выходили из дома. — Ты же знаешь её, — Инузука пожал плечами. — Снова влип в неприятности, ещё и лещей получил. Это она меня ещё пожалела, дядя Гаку бы мне точно ещё сверху навалял, — он невесело усмехнулся, точно вспоминая спарринги с дядей на заднем дворе его дома. Блондинка отворачивается, да так, что высокий хвост едва поспевает за головой и ещё чуть мотыляет сзади. Она обнимает себя за плечи в обидном молчании и говорит с явной неприязнью в голосе: — Я бы не хотела встречаться с инвалидом. — Я бы удивился, если бы хотела. Хорошо, что у тебя уже есть я, — мальчишка беспечно прыснул, будто и в самом деле не понял, о чём идёт речь. Может, так оно и было, но Ино почему-то думалось, что он просто не подаёт виду, а в крайнем случае, насмехается над ней. — Ты так раздражаешь. — Я знаю. Сцена «Стар ворс» мгновенно возникает у него перед глазами, и он со всеми своими травмами чувствует себя всамделишным Ханом Соло. Яманака разворачивается и смотрит совсем устало: — Всё. Надоел. Пока, — и только она собирается начать уходить, как он ловит её за руку и тянет к себе с привычным, свойственным для него упрямством, будто минуту назад он и не был побитым котёнком, который еле ноги под собой перебирает. Она не противится совсем, позволяет притянуть к себе и поцеловать мягко на прощание, а затем в ответ также мягко гладит по здоровой щеке большим пальцем. — Напиши, как дома будешь, — веки у него приопущены, а голос по-прежнему хриплый. Ино пришлось соврать, что у неё отец по делам в этом районе и она поедет домой с ним, чтобы Киба не мучился и не ходил её провожать. — Да. — Люблю тебя. — Я знаю, — она забавно повторяет за ним и ему от этого почему-то становится в сто раз приятнее, чем если бы она сказала «я тебя тоже». А Хан Соло также себя чувствовал рядом с Леей? Она отпускает его руку и ему большого труда стоит оторвать от неё взгляд, когда она отходит все дальше и дальше вперед, начиная понемногу сливаться с проходящими по своим делам соседями. Когда она скрывается за нужным поворотом, окончательно пропадая из виду, он неспеша разворачивается и точно также возвращается к себе — дальше зализывать раны. Когда он возвращается внутрь, мать с сестрой, вопреки его надеждам тихо и спокойно вернуться в комнату, всё ещё сидят за столом, но мама вдруг кажется менее… раздражённой. Или не кажется. — Так и будешь бедную девочку мучить? — спрашивает она спокойным голосом, но Кибе от подобных вопросов хочется либо выть побитым зверем, либо вовсе снова отключиться. Он и отключается — останавливает движение рядом с лестницей и смотрит на мать в молчаливом недоумении. Она продолжает: — Подумай о том, сколько она еще сможет это терпеть. Вопрос сразу звучит в голове, но сейчас кажется абсолютно неуместным. Подобный диалог у него состоялся совсем недавно. — Но она любит меня, — защищается мальчишка, но защита звучит совсем жалко. — Любовь — это не только терпение. Любовь — это ещё и забота и умение идти на уступки. — Цуме ненадолго замолкает, достает из кармана полупустую пачку «хоуп» и вытягивает одну сигарету губами. Ей сразу хочется по-киношному подкурить, но в неполные шестнадцать такие вольности ещё не позволяются. Поэтому Киба просто стоит, как вкопанный, ожидая хоть какого-то заключения. Женщина глубоко и измученно вздыхает. — Ты её любишь? Киба шмыгает: — Да. — Тогда подумай о том, как перестать доводить до слез хотя бы одну женщину в своей жизни. Когда она скрипит стулом, чтобы встать из-за стола, Куромару неохотно поднимается со своей лежанки и следует за напарницей на улицу. Киба, в свою очередь, скрипит зубами и плетется вверх по лестнице. Больше неправильных разговоров тем вечером не было.