С волками жить

Звонок прозвенел как раз в тот момент, когда Мирон Янович начал рассказывать о последних днях Мандельштама в ссылке, о том, как он тёплые вещи выменивал на сладкое, человек не от мира сего. Кто-то проигнорировал, кто-то же, наоборот, встрепенулся, хватаясь за лямку рюкзака. — Потом продолжим, — кивнул Мирон. Никаких «звонков для учителей» — во-первых, это неправильно, а во-вторых урок этот у него, как и у ребят, на сегодня последний. Класс зажжужал, расползаясь — кто сразу за дверь, кто к его столу, чтобы попрощаться. Когда показалось, что все уже разошлись, Мирон, оторвавшись от стопки листов с сочинениями, встретился взглядом с Ангелиной — девушка сидела за последней партой, но всегда очень внимательно слушала. В этот последний раз, когда речь шла о Мандельштаме, и вовсе со слезами на глазах. — Да, Геля? Она смущённо улыбнулась. — Мирон Янович, помните, я вам в прошлый раз рассказывала, что пишу стихи? — Да, конечно. — В общем… — Ангелина запустила руку в сумку и, порывшись в ней, достала помятую тетрадь. Ещё больше смутилась, пытаясь разгладить края. — Я подумала, может, если у вас найдётся на это время, вы почитаете. И расскажете, как они вам. Мирон осторожно принял тетрадку из её рук и улыбнулся в ответ. — С радостью, Геля, спасибо. — Нет, это вам спасибо, Мирон Янович. Кто-то из учеников не любил Мирона — в отличие от предыдущего учителя русского и литературы, он не давал бездельникам спуску и не поддавался на уговоры их родителей. Кто-то, как Геля, напротив, относился к нему тепло, даже с трепетом. Вообще мало кто во всей школе относился к Мирону Яновичу равнодушно — коллеги-учителя тоже делились на два лагеря: одни фыркали в спину "питерскому пижону" с несвойственными им взглядами на преподавание (да уж, как минимум на него), а другие, наоборот, были только рады новому учителю. Так, например, учительница географии Тамара Ивановна всегда вздыхала, мол, ах, Мироша Яныч, ну до чего вы худенький, женитесь наконец — и приносила ему из дома супы и котлеты в контейнерах, как он ни пытался тактично от них отвертеться. Молодая алгебраичка Светлана Александровна в учительской исподтишка делилась с коллегой мемами — смешнее, чем их смотреть, было пытаться вдвоём объяснять проходящей мимо до ужаса зоркой Тамаре Ивановне их значение. Ещё Мирона Яновича почему-то сильно любил пожилой учитель ОБЖ Виктор Олегович — удивительно гордый, принципиальный, но в то же время мягкий человек. Как ему умилялась Светлана Александровна, рассказывая о том, как однажды он, сетуя на ранее несуществующее обязательство заполнять "непонятный" электронный журнал, отказывался от помощи — и чуть ли не целый вечер потратил на то, чтоб его освоить — даже терпеливая радушная вахтёрша ругалась, поскольку ей в тот вечер пришлось задержаться допоздна. Впрочем, на следующий день Виктор Олегович подарил ей цветы. Добравшись до учительской, Мирон толкнул дверь плечом — за единственным занятым столом сидел седой коренастый мужчина и что-то читал со смартфона. — Снова здравствуйте, Виктор Олегович. — Здравствуйте-здравствуйте, — Виктор Олегович радушно улыбнулся и кивнул на стул возле себя. — Мне тут сын пишет о том, что у него скоро дембель. Приедет впервые за пять лет в родной город. И толку-то, что он год заборы красил да слушал крикливое дурачьё. Я ему рассказываю, как служил далеко на севере — вон там не впустую потраченное время. Как нас раньше подъёма командир разбудил и выстроил как-то раз, а всё чтобы что? Чтобы мы всем строем полюбовались северным сиянием. Как однажды мы песни горланили, шли вдоль реки у леса, и там в снегу Толик Шляпин в куче дерьма медвежье признал — видимо, косолапый шатун сам сбежал подальше, когда услышал, как плохо мы поём. А один мой сослуживец… — тут он, до того улыбающийся, помрачнел и осёкся, и Мирон тоже прекратил улыбаться. Решил не расспрашивать — видно было, что Виктор Олегович сам продолжать не хочет. — Забудьте, Мирон Янович, я вас задерживаю. — Вовсе нет, — попытался настоять Мирон, но Виктор Олегович только рукой махнул, ласково и иронично щурясь. Рабочий день подходил к концу, а впереди ждал вполне себе желанный, но такой скучный выходной.

▪️ ▪ ▪

Возвращаясь домой, Мирон с интересом осматривался по сторонам, выцепляя взглядом всё то, что казалось красивым: багровые гроздья рябины, так контрастирующие с белым снегом, мерцание синей гирлянды в окне первого этажа. Городок был тихий, красивый — Мирон даже мог бы назвать его безопасным, если бы не недавний случай с какими-то гопниками, устроившими ему «разрешите доебаться» в подворотне. Хотя Мирона в тот вечер поразили совсем не они, а тот парень, что навалял им — не парень, если быть точнее, а молодой мужчина: татуировки на шее, руках и даже на лице, в куртке с воротником из серого искусственного меха, очень прямолинейный, но острый на язык. Первый человек, не имеющий никакого отношения к школе, с которым Мирон начал общаться после своего переезда. Да ещё таким странным образом. Дима на первый взгляд чем-то напоминал Мирону ребят, которых всегда предпочитал избегать, поскольку они норовили его задеть — и тем удивительнее то, что на самом-то деле Дима не имел с ними ничего общего. Он поддевал, но смешно, дружелюбно, и чуть ли не первым делом попросил Мирона, как учителя, посоветовать ему что-нибудь почитать. Что ж, Мирон посоветовал несколько книг, и ответное сообщение позабавило и удивило его: «Ты думаешь, я не помню школьной программы за седьмой класс?» Его правда — Мирон действительно думал так. И он редко так ошибался. Почти сразу последовало сообщение: «Если продолжишь в том же духе, «Тихий Дон» — редкостная хуйня, даже не предлагай». Мирон тогда посмеялся — особенно это было смешно с учётом того, что он сам должен был с минуты на минуту начать проверять отложенные на последний момент сочинения ребят по «Тихому Дону». Как-то так всё и началось. Всё и продолжалось так — странновато, с какими-то бесконечными сюрпризами. Буквально через пару дней Мирон получил голосовое сообщение, где Дима немного лениво, как будто был сонным (ещё бы — в час ночи-то), рассуждал: «Андреев так пишет, как будто встаёт посреди темноты, глядя не за её пределы, а прямо в неё, в свои страхи, и ему больно, а он всё вглядывается. Поэтому и получается так хорошо». И вдогонку, уже текстом: «Я совсем по-дебильному сказал? Что бы ты мне поставил? Три с минусом?» Мирон покачал головой, так и слыша этот саркастически-заинтересованный тон. Ответил: «Да нет, всё не так плохо, это твёрдая четвёрка, Дима», а позже, уже на уроке, сказал примерно то же самое. И сегодня, вернувшись домой, Мирон ничего особенного не ждал — закинуть пельмени в кипящую воду, родителям отзвониться, открыть Ютуб. Из необычного только Дима и их переписки — и кто б мог знать, что уровень необычности так зашкалит сегодня? «Выходной завтра, значит? Хочу с тобой встретиться». Без всяких «давай» и «как насчёт» — просто «хочу». Мирон посмеялся в очередной раз, подумал, прикинул — а почему нет? Не всё же ему сидеть в четырёх стенах уютной панельки. Не предложи Дима встретиться, Мирон, вероятнее всего, сам позвал бы его куда-нибудь. «Договорились. Куда пойдём?» Минута ожидания. «Ну не каждый же день выпадает возможность учителя напоить. В бар. Я знаю нормальный. А там посмотрим». Мирон усмехнулся и покачал головой. Ответил: «Посмотрим, будешь ли ты стоять на ногах?» Значит, бар? Бар так бар. Мирон Янович тяжело вздохнул, так как, будучи реалистом, осознавал, что преподавать на следующий день после встречи будет, попутно борясь с похмельем.

▪️ ▪ ▪

Когда Мирон добрался до бара, Дима уже ждал его за стойкой — глянул вполоборота, заулыбался, похлопал по плечу. — А ты же ещё и русский преподаёшь, Мирон? — весело и небрежно поинтересовался вместо приветствия. — Не забудешь его, когда тебя унесёт? Мирон ухмыльнулся. Видимо, теперь они соревнуются — кто кого переострит, перепьёт и потом ещё пьяные выходки припомнит. Что ж, отступать он не собирался. — Обещаю много материться. Ну, с чего начнём? Пить с Димой оказалось легко и весело, почти так же, как разговаривать. Мирон заметил, что он охотнее делится впечатлениями, чем рассказывает о себе, но давить на него не хотел — всё же каждый имеет право о чём-то молчать. Так, за душевным трёпом о поэзии и работе в школе (Дима слушал очень внимательно, вдумчиво кивая, а иногда так бессовестно ржал, что хотелось его щёлкнуть по носу) да совершенно дурацкими и всё более невнятными тостами, Мирон сам не заметил, что перебрал. Разморило от выпитого, от тепла, от попытки Димы наизусть вспомнить стихотворение, которое тот учил в первом классе. Даже сам Мирон Янович так и не понял, что это могло быть — возможно, Дима его сам выдумал. Отсмеялись, пихаясь плечами, как малолетки, как вдруг Дима выпрямился, весь такой решительный и серьёзный, окинул цепким оценивающим взглядом. — Что мы всё тут торчим? Надоело. Ты лес наш ещё не видел? Мирон повозил по стойке стакан в надежде собраться с мыслями. — Увы, пока только издалека. — Так пошли, здесь недалеко. Вблизи наконец посмотришь. — По грибы, что ли? — вскинул брови Мирон. Дима фыркнул в ответ: — Сам ты гриб, Мирон Янович. Не зная, посмеяться в ответ или всерьёз возразить, Мирон чуть подался навстречу — Дима в этот момент как раз вытащил телефон из кармана, чтобы со временем свериться: 20:17. Надо же, как незаметно пролетело время… А на заставке какой-то ушастый пёсик. — Погоди, дай посмотреть, — попросил Мирон, щурясь и бесцеремонно цепляя телефон не особо послушными пальцами. — Кто этот малыш? — Мой Кнут, — даже голову поднимать не пришлось, чтобы понять — Дима улыбнулся, но всё же Мирон поспешил встретиться с ним взглядом — и вот она, тёплая, какая-то совсем новая, незнакомая до этого момента улыбка. — Только он далеко не малыш, настоящий сторожевой пёс. Может быть, познакомлю вас как-нибудь. — Было бы отлично. Кнут Дмитриевич? — Что? — Дима, тоже, видимо, слегка поддатый, сперва не понял, но тут же хмыкнул и покачал головой. — Ну да, можно и так. Это было так странно — сам Дима был странным с его грубоватыми манерами, какой-то непонятной природной резкостью и в то же время любовью к литературе и маленькому пятнистому псу. И да, Мирон отдавал себе отчёт в том, что выпивка делает его в разы сентиментальнее, но он и раньше замечал это в Диме — противоречивость, что не отталкивала, а, наоборот, по неясной причине располагала. Казалась искренней насквозь, до нитки. Путь до леса через ржавые прямоугольники заброшенных гаражей, перерытый заледеневший пустырь и железнодорожные пути был недолгим и бесконечным одновременно. Дима задавал всё больше вопросов о школе, хотел знать, что сохранилось в том виде, в котором он это помнит. Мирон отвечал, стараясь нигде не соврать. — Почему бы тебе не зайти как-нибудь? — спросил он после очередного вопроса о Тамаре Ивановне. — Она была бы рада тебя увидеть, небось удивилась бы тому, как ты вымахал. Не думал об этом? Дима на ходу пожал плечами. — Я не люблю возвращаться к тому, что неактуально. Клочья пара вырывались из его рта, мешая как следует разглядеть выражение. — Даже если оно тебе дорого? — Особенно если дорого. Пускай остаётся дорогим где-то в прошлом. Пускай не меняется, додумал Мирон, но решил промолчать — Дима не просил о том, чтоб его как-либо анализировали. И вот, наконец-то, заснеженный лес. Одного только взгляда хватило, чтобы все мысли разом испарились, во рту пересохло и спёрло дыхание от восторга. Это было похоже на зимнюю сказку — так много белого, нетронутого, сверкающего, а на фоне — такое тёмное звёздное небо. Хотелось двинуться дальше через нехоженую равнину и посмотреть вблизи на припорошённые снегом еловые лапы, может, даже потрогать, но в то же время сама мысль об этом казалась святотатством — нарушить этот чарующий неподвижный пейзаж, оставив следы на снегу. — Здесь очень красиво, — сказал Мирон тихо, и Дима рядом в ответ одобрительно хмыкнул. — Тебе надо чаще высовывать нос из дома. Кстати, что с твоим носом? — А что с ним не так? Мирон растерялся, как если бы его пробудили ото сна — после созерцания снежного леса чувства были похожие. Только тогда он понял, что зарывается носом в шарф, потому что толком его не чувствует. — Розовый он у тебя. Отмёрзнет сейчас. И шарф у тебя нелепый какой-то, вообще ни о чём. Вот, держи, — с этими словами Дима, расстегнув куртку до груди, выпутался из своего шарфа и, явно не желая слушать возражений, обмотал им Мирона так, что только глаза и виднелись. — Другое дело. — Ты с ума сошёл, Дим? — Да мне жарко, — может быть, это было и правдой, ведь Дима не прятал руки в карманы. При этом был без перчаток. — К тому же, если я одолжу его тебе, у нас будет хороший повод встретиться снова. И тогда ты уже никуда от меня не денешься — напою тебя как следует, Янович. Мирон рассмеялся, устав убеждать его в том, что до безобразия пьян — просто даже бухой говорит складно, да и это звучало бы уже так, будто он красуется. Запах от шарфа исходил необычный, даже особенный. Димин, видимо. Крепкий, бодряще хвойный и тёплый. На редкость тёплый.

▪️ ▪ ▪

Уже позже, когда время перевалило за полночь, а голова всё ещё шла кругом от опьянения, Мирон получил сообщение от Димы. «Если я отдал тебе свой шарф, эту встречу можно считать свиданием?» Почему-то сердце вдруг пропустило удар. Снова чудачества алкоголя? А как отвечать? Дима ведь, скорее всего, так шутит — они даже не в Питере, где к подобным высказываниям и то далеко не каждый отнёсся бы адекватно. И всё же Дима — он… Дима. С пристальным взглядом исподлобья, временами ироничный, но честный — трудно представить, чтобы он так шутил. И всё же Мирон ответил уклончиво: «Как хочешь». «А ты как хочешь?» в ответ. Мирон обречённо вздохнул. Нет ведь, не перехитрить так просто этого человека. «А я хочу снова встретиться, только чтобы на этот раз ты напился. Интересно будет понаблюдать за тобой». «Чтобы я снова гопников за тебя отмудохал?» «А может, я за тебя кого отмудохаю». «Не сомневаюсь, что ты можешь. Я и сам тебя немного боюсь». Мирон улыбнулся, охваченный тёплым не поддающимся объяснению веселью. «Что тебя во мне пугает?» Ответ, который почему-то было непросто заставить себя прочесть сразу, хотя и очень хотелось: «Ты как змея. Смотреть интересно, дотронуться страшновато. И такой же холодный. В том смысле, что ты очень сильно сегодня замёрз». Глубокий вдох, ну и… «Змеи, между прочим, греться любят». Запоздало сообразил, как оно может выглядеть, и с досады хлопнул себя ладонью по лбу. Мирон Янович, блин, умеет заводить друзей, да так, что эти друзья заводят его. Друзья с татуировками по всему телу и немецкими мягкими шипящими. Насмешливые, но трогательные и надёжные. Очень конкретные. В ответ: «Надо нам тебя согреть, змейка». Мирон опешил, закусил внутреннюю сторону щеки, набрал: «А тебя согреть можно?» и сразу же стёр. Всё-таки включил голову, и, как оказалось, не зря — тут как раз прилетело следом ещё одно сообщение: «Как ты к боулингу относишься? У нас в городе больше ничего нет». Ну да, боулинг, логично — согреться можно. И до чего, бля, неловко… В ответ: «Прекрасно. Я тебе кое-что принесу. В смысле, кое-что, кроме твоего же шарфа. Спасибо тебе за него, кстати. Надеюсь, ты сам не замёрз».

▪️ ▪ ▪

Уже совсем поздно ночью, перед сном, Мирон вспомнил о тетради, что дала ему Ангелина. Нашёл, пролистал — треть исписана мелким почерком с ярко выраженным наклоном. Первое стихотворение, по всей видимости, написанное под впечатлением от поэзии Цветаевой, было всё сплошь в поправках. «Засыпай, мой волк, На руках зимы. Если будет толк, Вновь сойдёмся мы, Если снова вдруг Подберёшь слова, Будем вместе, друг, С тобой зимовать. Нас зима свела, Но покрыла льдом. В поисках тепла Забреди в мой дом». Мирон потёр веки, и собственный нервный смешок в тишине показался ему слишком громким звуком. Наверное, надо начать привыкать к тому, что ему уже всё подряд напоминает Диму.