С волками жить

— Ну так… Я же обещал тебе кое-что, — Мирон немного смущённо, но открыто улыбнулся, присаживаясь за столик, выудил из внутреннего кармана куртки небольшую книгу в мягкой обложке и протянул Диме. Книга оказалась томиком японской поэзии Серебряного века. Дима никогда раньше не интересовался подобным, но ему тут же стало любопытно и… Тепло как-то, что ли. Теперь с ним всегда будет эта книга. От Мирона, который до того, скорее всего, сам читал её, что делало этот подарок ещё лучше. Дима заинтриговано взял сборник и раскрыл на рандомной странице. — Пареной репы с соевым творогом съел — и сижу уныло… — откашлявшись, зачитал он с выражением и тут же перевёл удивлённый взгляд на Мирона. В глазах того плясали хитрые искорки — он на мгновение прикусил правый край губы, будто сдерживая смех. Получилось у него это ненадолго — уже в следующую секунду они оба прыснули. — Слушай, ну жизненно, — пошутил Дима. — Я бы, честно сказать, тоже приуныл, если бы пареную репу пришлось хавать. И уж тем более, — он вновь бросил взгляд на страницу, — соевый творог. Что это вообще? Звучит несъедобно. — Ты не думай, там не всё такое, — заверил его Мирон. — На самом деле есть что заценить. А соевый творог — это обычный тофу. Дима увлечённо позалипал на лице Мирона с полминуты, словно ему хотелось запомнить это беспечное весёлое выражение — каждую чёрточку, перед тем как отвернуться, а потом положил подарок на столик и решительно протянул руку. — А-а. Давай куртку, на вешалку отнесу. А то мы тупанули, сразу не оставили. Диме просто нужно было это время. Время, когда Мирон не мог видеть его глаз. Когда сам он мог бы беспалевно вытереть о джинсы вспотевшие руки. Шёл он на встречу вполне себе уверенным и спокойным, и оставался таким, пока не увидел своего нового друга, уже ждущего его у входа в боулинг. А увидел — тут же понял, что куда-то поплыл. Его захватило чувство жгучее и необъяснимое, знакомое только с недавних пор. Отдалённо походило оно лишь на будоражащее ожидание охоты — но не теперь, а в глубокой юности. Без кровожадности только, конечно. Как называлась бы охота, в которой ты догоняешь жертву и вместо того, чтобы разорвать и съесть её, уносишь с собой живьём, чтобы заботиться, оберегать, гладить? Приручение, наверное? Мысли суетливо пронеслись в голове, натыкаясь друг на друга, и Дима тут же разозлился на себя. Что за ересь? Ну а если кого-то тут и приручают, то его самого. Не факт, что умышленно, конечно, но вон, уже книжками подкармливают. Не первый день, кстати, только эта — впервые физически осязаема. Впрочем, он был только за. — Здесь уютно, — заметил Мирон, когда Дима подошёл обратно, успев вернуться к шаткому самообладанию. В зале грохотала музыка, дерьмовая — то какой-то кальянный рэп, то всратая попса, стены кто-то исписал кринжовыми каллиграффити в стиле бесталанного и почему-то известного современного "художника", но ему и самому здесь нравилось. Боулинг напоминал о чём-то лёгком, о чём-то из позднего детства — той его части, в которую возвращаться всё-таки иногда хотелось — хотя бы в мыслях. — Рад, что тебе заходит, — усмехнулся он. — Голодный? Дима надеялся, что мнение Мирона правдиво, и он не из вежливости хвалит. Для него Диме хотелось чего-то пиздатого. Его хотелось впечатлять. И это было непривычно — обычно ему было насрать на мнение кого бы то ни было. Нет, он любил выделяться, любил чувствовать себя круче других, но, как правило, для этого ему и стараться не приходилось. Дима по факту был крут, и всё, что ему нравилось, было офигенным, а те, кто считал иначе, отправлялись на хуй, без лишних разговоров. Но с Мироном бы так не вышло. — Пока нет, а ты? Закажи что-нибудь, если хочешь, не жди меня. — Попозже. Для начала шары покатаем, — ответил Дима. Мирон сфейспалмил, а Диме, который такой реакции и добивался, стало смешно. Мысли о "впечатлении" быстро сгладились, забылись, как только они приступили к игре. Во-первых, у Димы — спасибо отличному глазомеру и физической силе, это всегда получалось охуенно, и выпендриваться, выбивая страйки и спэры, не составляло труда. А во-вторых, с Мироном он чувствовал себя слишком естественно, непринуждённо. Хорошо. Они то и дело ржали, как подростки, не стесняясь орали, болели друг за друга, пусть и были соперниками, обменивались взаимными подколками. — Ну ты, конечно, лошара редкостный, Мирончик, — Дима фыркнул, когда шар Мирона в очередной раз после броска тут же съехал в жёлоб. А потом вдруг испугался, что он мог Мирона обидеть, переборщив, и добавил: — Шучу. Давай я помогу. Тебе нужно объяснить один раз хорошенько просто. — Сейчас не мой ход, — возразил Мирон. — И что? Я доверю тебе свой. Так у меня будет больше мотивации научить как следует — у тебя играть нормально, а не лажать. — Хм. Ну… окей, — Мирон усмехнулся и прихватил шар. Дима подошёл к нему со спины и провёл ладонями по его рукам сверху вниз, задавая правильное положение. У Мирона под курткой было худи, но разгорячившись в игре, он снял его, оставшись лишь в чёрной спортивной футболке. И потому теперь Дима мог почувствовать, как кожа его на предплечьях покрылась едва осязаемыми мурашками. У животных (а люди — просто один из многих видов, любой биолог скажет) такая реакция бывает из-за страха. Диме страшно точно не было, но волоски на его руках и спине по примеру тоже молниеносно встали дыбом. Блять. Мирон был тёплым, даже горячим. — Вот так поставь, будет удобнее, — посоветовал Дима тихо, приблизившись к самому уху Мирона, коленом и носком направил его ногу. Дима — оборотень, а у волков нюх непохож на человеческий, потому что не цельный, а… аналитический. С первой их встречи уже в следующую он узнал бы Мирона с закрытыми глазами, но в такой близости они находились впервые. Конечно, не воспользоваться возможностью распробовать его запах во всех деталях, разложить на составные за отведённые уместностью мгновения, он не смог, да и не пытался удержаться. Порошок и кондиционер для белья. Ненавязчивый парфюм, очень лаконичный, всего пара нот. Какой-то едва уловимый сладковатый аромат, кажется, дезодорант «Олд спайс», тот, который с волками — ха! Что-то ментоловое — не то зубная паста, не то ополаскиватель. И ещё один — запах самого Мирона, его кожи, волос. Лучший, но без названия. Дима бросил взгляд на красивое ухо, порозовевшее отчего-то, и вдруг ясно, стремительной вспышкой представил, как легко прикусывает его, обняв Мирона, стоя всё в том же положении, прижимает к себе, и даже зубы стиснул, чтобы не воплотить увиденное в жизнь — слишком уж живым получился образ. Хватит и того, что у него есть. — Ну вот. Хорошо. Бросай, — велел он наконец. Миновало не больше секунд двадцати с начала "обучения", но для него произошло слишком многое. Мирон послушался и, выбив восемь кеглей за раз, просиял. — Второй бросок тоже мой? Отказаться от лишнего сеанса наставлений? Ну уж нет. — Твой. Дима ещё со встречи в баре понял, что к Мирону… его очень тянет. Такое с ним случалось нечасто. Скорее никогда. Дима постоянно чем-то привлекал всяких женщин, но это редко было взаимно. Он мог получить почти любую, но не хотел никого получать. Сперва думал, это потому что красивых мало, а умных ещё меньше, ну так и нафига ему страшная, тупая и безвкусная? И только потом понял, что дело в другом. Мирон, конечно, был красивым, уж точно не тупым, и вкус у него был классный. И запах, кстати. Может быть, если Дима бы не был оборотнем, всё сложилось бы по-другому (хотя зачем эти если?), но, так или иначе, Мирон стал чем-то совершенно новым. Первым Диминым человеком. С ним было уютно и легко. Он отвлекал от всего, что случилось за последнее время, своим присутствием рядом (и в голове) прогонял дурные мысли. Но с другой стороны, он и усложнял всё. С каждым днём, с каждой своей улыбкой, сообщением, шуткой, действием он располагал к себе всё сильнее. И чем ближе Дима узнавал Мирона, тем больше ему хотелось, чтобы тот знал правду. Мирон бросил шар во второй раз, выбил оставшиеся две кегли и, забавно выкрикнув что-то нечленораздельное, похлопал Диму по плечу. — Ну вот, — Дима самодовольно сложил руки на груди. — Твой первый спэр. Я, выходит, тоже неплохой учитель, да? — Угу. — Всё оказалось проще… пареной репы, — с удовольствием озвучил он дебильную шутку, только что пришедшую на ум. Мирон бросил на него растерянный взгляд, а, догнав, серьёзно добавил: — Но всё-таки чуть сложнее соевого творога. — Фу, — поморщился Дима, издав смешок. — Не проголодался, кстати? Давай закажем что-нибудь? Передохнёшь? А потом я тебя хукам буду учить. — Давай. Пиццу, — Мирон кивнул. Дима, сперва в азарте, а потом в наваждении даже не заметил, когда именно из блевотной музыка стала вполне удобоваримой, но сейчас в зале гремел русский рок — АукцЫон, что-то из первых альбомов. Мирон казался довольным жизнью. Был ли он смущён, как сам Дима? Тот не знал. Пока они ждали свою еду, Мирон разглядывал уродские стены. А Дима глазел на его профиль, и ему вдруг мучительно захотелось этот профиль зарисовать. Хорошо, что огрызок Faber-Castell и карманный скетчбук всегда с собой, в бельтбэге. Заметив его возню, Мирон бросил недоумённый взгляд на блокнот. — Ничего. Мне просто нравится твой шнобель. Сиди, как удобно, не замирай. Мирон пожал плечами и вернулся к созерцанию всего вокруг, только теперь с озадаченным видом. Из колонок вдруг заиграла «Последнее письмо» Наутилуса — Дима всегда любил эту песню, с тех пор как услышал. А на припеве заметил, что губы Мирона двигаются — он беззвучно подпевал. И Дима тоже стал, едва слышно, но Мирон обратил внимание, наградил его лучистым взглядом. — Любишь Нау? — спросил Дима севшим почему-то голосом, когда Бутусов замолчал и стихла мелодия. — Ага. Хотя бы за тексты Кормильцева. А ты? — отозвался Мирон, пытаясь заглянуть к нему в блокнот. Дима как раз заканчивал — пяти минут на набросок ему хватило с лихвой. — Тоже, — сказал он и протянул блокнот Мирону. Тот посмотрел в него внимательно. И… польщённо? — Надо же. Я такой? — Не знаю, — удивился Дима. Вообще-то, он в своих способностях к скетчингу не сомневался. — Не похож? — Похож, по-моему, — кивнул Мирон. — Очень. Ты здорово рисуешь. Просто я сам не всегда понимаю, какой я. И внешне, и вообще. А тут такой… Интересный? Ты охуенный. Дима промолчал. Он в задумчивости взял всё ещё лежащую на столе книгу со стихами и обрадовался, когда в голову пришла странная идея. Дима на самом деле пока не мог знать Мирона хорошо, пусть и чувствовал рядом с ним себя всё время так, будто знакомы они сто лет, но хотел узнать лучше, чем кто-либо. За каждую крупицу информации о нём он готов был драться. Но нахрена драться, если можно удить? — Открой на случайной странице и посмотри на любое хайку или, — он сверился с обложкой и протянул томик Мирону. — Или танка. Или киндайси. Вот что прочтёшь — то и будет твоей характеристикой. Одной из. Узнаешь чуть больше о себе. Конечно же, Дима всерьёз не верил ни в какую шизотерику, хоть и имел склонность находить знаки там, где их нет, и потом угорать сам над собой, и был при этом, мать его, оборотнем, но вот посмотреть, какой будет реакция Мирона на "прорицание" — это было бы интересно. — Ну нет, — улыбнулся Мирон. — Так скучно. Ты открывай и читай. Это будет моей характеристикой. А потом наоборот. — Странно, но ладно, — согласился Дима и вновь открыл первую попавшуюся страницу. — Так. Ну вот. Слушай. Там, где есть валуны, — к валуну прильнёт потихоньку, где деревья растут — угнездится в тени деревьев. Мох зелёный всюду пробьётся… Чё?.. Ну, получается, ты — мох. — Забавно, — Мирон протянул руку и забрал у него книгу. — Круто. На меня не похоже, правда. Скорее на то, каким я хотел бы быть. Дима не стал уточнять, но дал себе слово, что когда-нибудь обязательно поймёт. — Ладно, зато теперь мы точно знаем, как это работает. Так что ты у нас читаешь то, чего от себя хотел бы я — по мнению японцев. Давай. Мирон открыл книгу, посмотрел на страницу, почесал нос, усмехнулся и с туманным выражением лица без лишних слов зачитал: — Орхидея весной белеет на голом утёсе в зелени мха… Как-то так. — Что? — не сразу понял Дима. — Ты сам это придумал? — Нет, — Мирон покачал головой. — Угораешь? Стебёшься? — Да нет же, нет, — упрямо повторил он. — Хорошо. Покажи тогда, — надо же… Мирон Янович, называется! Мирон Янович захлопнул книгу и вернул её Диме с бесхитростным видом. — Извини, я потерял страницу. Но мы можем найти, если хочешь — я помню автора. Иида Дакоцу. Дима ему не поверил. И от этой неправды вмиг сделалось почти так же хорошо, как было пару десятков минут назад, когда он дышал в открытую шею и касался рук, усеянных мурашками. Если Мирон реально такой жулик и просто зачитал хайку на память, выходит… Получается, он флиртует? А если правду сказал, что вряд ли, конечно, то… Ну тут не поверить в знаки опять просто не выйдет. — Не надо. Я верю, — соврал Дима, пристально посмотрев в честные голубые глаза.

▪️ ▪ ▪

Время пролетело незаметно. Им принесли две большие пиццы и колу — Дима тут же накинулся на еду, а Мирон принялся насмехаться над его волчьим аппетитом. Если бы он знал, насколько прав… Потом они поиграли ещё — Дима в итоге по очкам, конечно, выиграл, пусть и продолжал учить учителя — у того даже и вправду получилось завернуть парочку хуков под конец — но Мирон явно не расстроился. — Я тебя провожу, — заявил Дима, когда они вышли из жары в стылый полумрак, рассеиваемый иллюминацией украшенного боулинг-центра и белизной снега. — Почему ты всё время? — шутливо возмутился Мирон. — Я тоже могу провожать. Моя очередь. Дима почему-то не хотел обижать Мирона недоверием к его способности добраться домой в одиночестве без происшествий. И тем более поднимать на смех, пусть ему и было немного смешно. Да и, напомнил он себе, жил же как-то он полгода здесь до встречи с ним? Но мысли о том, что его Мирон Янович будет шастать один по темноте, допустить всё равно не мог. Пораскинув мозгами, как бы настоять на своём, Дима быстро нашёлся. — Да я не сомневаюсь, что ты способен. Говорил же, — припомнил он недавнюю переписку. — И отмудохаешь кого угодно, если что. Давай так. Ты проводишь меня, там мы возьмём Кнута — мне всё равно с ним гулять потом, — и мы проводим тебя. А уж после Кнут проводит меня. Ну и я его. Мирон выслушал, переварил сказанное Димой и от души рассмеялся. — Ну да, типа никто не внакладе, все в безопасности и никому не скучно. Хорошо, Дим. Но только потому, что я хочу лично познакомиться с Кнутом Дмитриевичем. Пока они шагали к дому Димы — то в молчании без неловкости, то в праздной болтовне, до него дошло, что он так и не напоил Мирона, как обещал — они даже про пиво не вспомнили, которое в боулинге ещё как наливали, и вполне себе нормальное. И им было весело без того. — Поднимемся? — спросил Дима, подойдя к подъезду. — Мне просто Кнута одеть сперва нужно. — Конечно. Мирон Кнуту понравился. Во всяком случае, тот не зарычал и не залаял — посмотрел, конечно, настороженно поначалу, вытянувшись на своих длинных лапках, а потом понял, что этот новый человек с папой, что тому он нравится, и подошёл знакомиться. Мирон присел на корточки и взялся его гладить, сюсюкая, трепать за уши. И Дима даже прикрыл глаза на миг — так ему стало здорово от этой картины. Мирон и Кнут этого, конечно, не заметили. Дима гордился своей собакой — Кнут у него был очень смышлёным. Учился он быстро, быстро бегал и высоко прыгал, вообще, вторую такую классную собаку точно было не сыскать. Разумеется, Дима не мог не похвастать его выдающимися способностями перед Мироном, раздавая команды, пока они его провожали. Мирон искренне восхищался и хвалил — и Дмитрия, и Дмитриевича. Первому было страшно приятно. И Кнут был рад, пусть и не очень любил ходить в комбинезоне — а что делать? Холодрыга такая. У дома, где снимал квартиру Мирон, они остановились. А потом Дима подался навстречу, повинуясь какому-то порыву, как оказалось, взаимному, и заключил Мирона в объятия — а тот его. Размыкать их не хотелось — хотелось прижаться ещё крепче, и, вообще, забрать с собой, но пришлось отпустить спустя пару мгновений. Кнут наблюдал за ними ошеломлённо. Ну да, он, пожалуй, ни разу не видел, чтобы Дима кого-то обнимал. Вряд ли даже знал, что это такое.

▪️ ▪ ▪

Диме по дороге домой хотелось громко петь. Он чувствовал себя счастливым — осознаваемо, ощутимо всем телом — скорее всего, его вовсю херачили гормоны. И это не бесило. Наоборот, вкатывало. Кнут, как будто отзеркаливая его настроение, крутился рядом, прыгал, как кузнечик. И вся эта эйфория схлынула вмиг, как только Дима вставил ключ в дверь своей квартиры и понял, что та открыта, а войдя, ещё и почувствовал знакомый запах. Знакомый с рождения. — Ну и что ты тут делаешь? — спросил он, войдя в кухню, и бросил на стол ключи. Кнут, будто назло, тут же подбежал к матери и стал ластиться к её ногам. А та подняла на Диму виноватый взгляд, почёсывая пса. — Я чай заварила. Принесла еды. Ты же помог мне деньгами недавно, я хотела для тебя тоже что-нибудь сделать. Попытки матери наладить отношения Диму всегда не то чтобы злили, но утомляли. Он мог бы простить её, давно отпустить прошлое, просто… не хотел. Слишком чёткими были воспоминания о том, как она начала пить. Как приходила в полубеспамятстве к Алексею, лила слёзы, жалела его, Диму, вслух, но нормально пожалеть, по-настоящему, блять, перестав наконец то разводить нюни, то апатично зависать, не могла. Дима сначала сам жалел её, конечно. Но со временем всё это опротивело, а слёзы стали казаться крокодильими. При всём этом она не была худшей матерью. Даже откровенно хреновой её было не назвать, и Дима отчасти мог понять её, но обида так никуда и не ушла. Мама будто бы всю жизнь, вроде бы и стараясь, чтобы он так не думал, но косвенно навязывала сыну вину, за то, что тот разлучил её с любимым мужем. Но она уже тогда была взрослой. Была матерью. Ей следовало думать о том, каково Диме будет однажды узнать, что он никогда не увидит настоящего отца, и что мать несчастлива из-за того, что он родился. Не говорить прямо она могла, но её "хобби", сказало всё за неё. Настоящим родителем для Димы стал Алексей. Тот, к кому он всегда будет возвращаться, и сейчас, даже с вероятностью встретить там Юру — говорить с этим раздолбаем ведь не обязательно. Дима молча сел за стол и придвинул к себе тарелку с разогретой, явно покупной едой. Пахло вкусно. Он стал мрачно жевать. — Ты знаешь, сын, я… — мама вздохнула. Дима уже догадывался, что она скажет. — Бросаю пить. — Если ты ждёшь поддержки, то сейчас ты её не получишь. Сначала докажи, что сможешь протянуть без алкашки хотя бы месяц, — проронил он сухо. — Ты прав, — грустно улыбнулась мать и стала копаться в сумке, которую держала на коленях. — Слушай, Дим, я принесла тут ещё кое-что. Дима взглянул на неё апатично, но когда увидел, что она достала, всё-таки заинтересовался. Фотоальбом. Его Дима раньше не видел. Можно было легко сообразить, откуда она его взяла. Поневоле он усмехнулся. — Так ты не только меня, но и альбом у бати спиздила? Мать лишь зажато растянула губы в подобии улыбки, не пытаясь возразить. Открыв его на втором развороте, Дима увидел четыре фотографии. На каждой — молодая мать с каким-то мужчиной. С отцом, ясное дело. На набережной реки — Невы, наверное. В питерском дворе-колодце. В каком-то парке с золотыми фонтанами. Счастливые. Беззаботные. Дима никогда её такой не видел, во всяком случае, не помнил этого. Ни разу в жизни. — Посмотри, как вы похожи, — мать указала пальцем на мужа. Дима вынужден был признать — это правда. Его отец выглядел хорошо. На этих фото он казался младше, чем Дима был сейчас. На последнем снимке с разворота они держали на руках щекастого младенца, обнимаясь. — Я не должна была взваливать всё на Лёшу, — нахмурившись печально, тихо произнесла мать. — С тех пор как мы вернулись из Питера, я вела себя так, будто это мой главный подвиг, моя жертва — увезти тебя, а всем остальным занимались другие. Это неправильно, и... мне жаль. Я правда пытаюсь бросить, Дима. Дима посмотрел на неё холодно, силясь понять, к чему она клонит. Хочет задобрить его? Должна знать, вроде, что не выйдет, пока он того не захочет сам. — Пусть он будет у тебя, — продолжила мать. — Только ты достоин, чтобы фотографии папы хранились у тебя. Дима всё ещё не знал, что ею движет. Было ли это какой-то уловкой или чем-то иным, но в горле встал ком, ему стало муторно и грустно, и он просто кивнул, молча благодаря. Мама встала из-за стола и осторожно коснулась его плеча, потрепала. — Спокойной ночи, Дима. Кнут радостно побежал провожать её до двери, а Дима остался сидеть, провожая взглядом, готовый резко отвернуться, если она надумает возвратиться зачем-то. Когда дверь захлопнулась, он наколол на вилку кусок котлеты, сунул в рот и, вновь открыв альбом, продолжил разглядывать родителей, листая. Каждый снимок — осколок счастья, которое невозможно склеить. Невольно Дима думал о Мироне. О Мироне и себе рядом с ним. Грудь сдавило невидимым обручем, стало трудно дышать. С каждым рассмотренным фото его убеждение крепло — он ни за что не должен повторить ошибок матери. Раз ему так понравился человек, как ей когда-то, он обязан сказать правду. А там… Будь что будет. Всё лучше, чем годы сожалений.