С волками жить

Ударила непогода — мороз, да такой, что носа из дома не высунешь, если не острая необходимость или пожар. Во втором случае — и то вряд ли, ведь, как ни топили батареи, суша воздух и электризуя шерстяной плед, свитер, носки и волосы, в квартире всё равно было слишком холодно. Что ж, предстояло со временем свыкнуться с суровостью севера, и всё же одно Мирон твёрдо решил на данный момент — пока на улице дубак, никаких прогулок, только задушевная болтовня на кухне и фильмы под чай. Или что покрепче. Дима, которого холод, выражаясь его же словами, только бодрит (бесстрашный и безумный тип), согласился, но это же Дима… А Дима не может не проявлять чудеса упрямства. Вот и на этот раз — Мирон хотел оплатить ему такси, но он наотрез отказался. «Да я доберусь до тебя быстрее, чем это такси у меня во дворе припаркуется». Вдобавок: «Я ненавижу запах ароматической ёлочки-хуёлочки, просто сорву её, если в салоне увижу». Мирон привык поражаться ему, так что просто ответил: «Ну ладно, ничего не поделаешь, раз уж бедная ёлочка в такой опасности». Покраснел, невольно подумав о том, с каким удовольствием и каким образом отогревал бы Диму, с мороза холодного и розовощёкого. И как трудно будет сидеть с ним рядом, колено к колену, на узком диване перед ноутбуком, чувствуя его жар, его запах — вот это вот всё, что не поддаётся словам, даже если ты, мать твою, преподаёшь русский язык и литературу. Как оказалось вскоре, у Димы были свои планы, не имеющие ничего общего с фильмами под чипсы и чай. Ясно это стало чуть ли не сразу, когда он, наскоро разувшись и повесив куртку, вышел из ванной — руки явно не вытер толком, а ещё зачем-то плеснул себе водой в лицо. Ресницы слиплись и губы сияли. Чёрт. — Ты какой-то нервный, — честно признался Мирон. — Всё в порядке? Дима посмотрел исподлобья, остро и пристально, неопределённо кивнул и в молчании прошёл в комнату, где тотчас же оглядел книжные полки, повертел в руке подозрительную точилку в виде ломтика сыра — подарок от коллеги, глянул в окно на безлюдный заснеженный двор. — А ты животных дома не держишь, — он не спросил — заявил. — Нет, — Мирон прислонился плечом к дверному косяку. — В смысле, в Питере у меня есть попугай, Чапаев, но он остался с родителями — не представляю, каким стрессом стал бы для него переезд. Дима снова бросил на него цепкий взгляд, в этот раз уже мягче, с лёгкой задумчивостью, и вжался копчиком в подоконник. — Скучаешь? — Немного, но сомневаюсь, что он меня ещё помнит. — Наверняка помнит, — Дима чуть слышно вздохнул. — Я хочу с тобой поговорить, Мирон. Почему-то в груди потеплело — шипуче, почти болезненно, странно. Это волнение. Это тепло, будоражащее, как холод. — Я внимательно слушаю, — отозвался Мирон, вздёрнув подбородок и очень стараясь ни в коем случае не сутулиться. — Слушай-слушай, — хмуро усмехнулся Дима. Точилка мелькала перед глазами Мирона, переходя из одной руки в другую, пока он наконец не вернул её на полку. — Глупо было бы дальше темнить, и, мне кажется, ты и сам уже всё понимаешь — ты умный мальчик, Мирон Янович. Догадываешься, о чём пойдёт речь? Стало тихо, и было слышно, как тикают настенные часы, а за окном заливается лаем собака. Мирон не сразу понял, что задержал дыхание, а потому выдохнул как-то резко, возможно, даже чуть-чуть беспомощно. Дима был не совсем прав: он не прямо-таки догадывался — скорее хотел верить в то, что не ошибается. Ни в целом, ни в этот конкретный момент. — Может быть, — Мирон улыбнулся, сложив руки на груди. Казаться уверенным в себе становилось сложнее. — Но я хочу услышать это от тебя. Дима издал хриплый смешок. — Ничего неожиданного не услышишь, ну и хуй с ним. С того самого вечера, когда я отогнал от тебя тех придурков, ты почему-то прижился в моей голове. Постепенно — сперва я думал о тебе время от времени, а потом начал постоянно. Никогда со мной раньше такого не было, Мирон, веришь? Твои большущие глаза, — Дима подошёл, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы остаться спокойным на вид, пока что-то внутри поднималось, пенилось, бушевало… — И шнобель твой. То, как забавно ты произносишь некоторые слова, как ты держишься, дышишь, пахнешь, — перейдя на полушёпот, Дима взялся за дверной косяк, почти обнимая Мирона, но в то же время не соприкасаясь с ним. — А когда мы увиделись снова, это чувство стало сильнее. Необратимым стало при последней встрече, когда я, обнимая тебя на прощание, понял, что отпускать не хочу. Вообще никогда, — ухмылка Димы, колкая и ласковая, ироничная и взволнованная, как отдалась резью где-то в груди, так и стало трудно дышать. В том, что он скажет дальше, сомнений не оставалось — и воздуха в лёгких не оставалось тоже, а тот, что ещё можно было вбирать осторожно носом, казался плотным и слишком горячим. — Ты мне нравишься. Я уверен в том, что люблю тебя. Дима хмурился, но глаза его встревоженно выжидающе блестели, и дразнить его как-либо не было ни сил, ни желания. — Забавно, — Мирон взял в ладони его лицо, и он тут же подался навстречу, почти подластившись. Сердце забилось быстрее. — А я был уверен, что первый скажу тебе что-то похожее. Они уже почти дышали друг другу в губы, ещё немного — и соприкоснутся носами, а лучше губами — давно пора… — А ещё я оборотень, — вдруг добавил Дима всё так же серьёзно. — Что? — То, что слышал. Я оборотень. Это правда. Ну и как это понимать вообще? Можно, конечно, сказать честно, мол, это ни разу не смешно, Дим, а можно и подыграть. Не желая задевать Диму, Мирон выбрал второй вариант. — Такая же правда, как то, что я нравлюсь тебе? — он приподнял бровь. Можно было не сдерживаться, что радовало — понимание этого позволяло подушечками больших пальцев гладить горящие скулы. — Где же тогда твой хвост? Дима взял его за запястья, решительно, но бережно отведя руки от своего лица, выпрямил спину, взглянул напоследок проникновенно, прежде чем… прежде чем… Это что ещё за нахуй? Мирон сам не понял, когда буквально проморгал момент, в который вместо Димы прямо перед ним возник огромный серый волк, но отпрянуть успел, причём моментально — каким-то чудом, вцепившись в косяк, устоял на ногах. Волк в ответ опустил морду и сел на пол, как громадный пёс, всем своим видом показывая, что не собирается нападать. Мгновение — и это опять не волк никакой, а Дима. И всё же увиденного не развидишь. — Что, не поверил мне? — фыркнул Дима досадливо. — Убедился? — Что это было? — уточнил Мирон севшим голосом, пытаясь собраться с мыслями. Если буквально минуту назад голова кружилась от восторга, сейчас он каким-то чудом балансировал на грани потери сознания. — Это был я. Такой, какой есть. И об этом я тоже молчать не могу. Тебя любит оборотень. Возможно, самый жёсткий и сильный из всех, кого ты встречал. — Я их много встречал, по-твоему?.. — Уж поверь мне, — Дима отвернулся, и сейчас Мирон мог отчётливо видеть его профиль — его вытянутый нос, глаза с их извечным холодным блеском… Дима и вправду чем-то напоминал волка, но ведь не так, чёрт возьми, буквально. — В этом городе их… нас куда больше, чем тебе кажется. За твой Питер я не ручаюсь. — То, что я видел… Это ведь было взаправду? — Мне повторить? — Нет, не стоит… Дима цокнул языком одновременно досадливо, раздражённо и нервно. Прошёлся из стороны в сторону, на секунду не смог с собой совладать — чуть было не поднёс ладони к лицу, чтобы спрятаться в них, но вовремя этот порыв пресёк. От него исходила едва сдерживаемая сила. Всегда. Но сейчас казалось, что она очень близка к тому, чтобы вырваться наружу. — Я понимаю тебя настолько, насколько могу понимать, не будучи человеком, Мирон. И всё-таки мне хотелось бы знать, что ты думаешь обо мне теперь… Что ты думаешь о нас. — Думаю, — голос Мирона предательски дрогнул, — мне нужно выйти покурить. Дима не стал ему препятствовать. Мрачно наблюдал из полутьмы коридора за тем, как он забирался ватными непослушными ногами в ботинки, натягивал шапку на лоб. Балкона Мирону было мало — не чувствуя под собой лестницы, он сбежал вниз, открыл дверь, вдыхая колючий морозный воздух, и закурил у парадной. Дым не успокоил, холод не отрезвил. Мирон сам не понял, сколько конкретно минут, а то и десятков минут нарезал вокруг дома круги, то невидящим взглядом глядя перед собой, в темноту, что не выхватывали пятна света от фонарей, то разглядывая уютно желтеющие окошки. Оборотень. Как в старых легендах — волколаки, вроде как?.. Как в детских сказках, как… в «Сумерках», что ли? Нервно смеясь, Мирон закурил новую сигарету, и обречённо подумал, что для того, чтобы как-то осмыслить произошедшее, ему понадобится не один год и очень хороший психотерапевт. Может быть, психиатр. А что сейчас делать? Выставить оборотня на улицу и отказаться общаться? А потом что? Жить, делая вид, будто бы не узнал того, о чём вряд ли можно за чаем поговорить с кем-нибудь из знакомых, того, что вряд ли возможно забыть? Сделать вид, будто… человеческая сторона этого самого оборотня никогда не казалась ему, Мирону, такой чудесной, чудеснее, чем серый хвост и огромные лапищи? Делать вид, будто не было ничего — в том числе и самого Димы? Ну нахер. Когда Мирон вернулся в квартиру, Дима уже заварил чай. К счастью, выглядел он как человек, а ещё смотрел грустными глазами, стараясь как можно тише и тактичнее опустить на стол кружку, налить заварку, салфеткой собрать капли со стола… — Спасибо, — только и сумел проронить Мирон, усаживаясь за стол. После холодной улицы чай показался жгучим, а Дима… — Ну так что? — спросил Дима, бля. — Да или нет? Этот вопрос — а затем снова виноватый, почти щенячий взгляд. Мирон чуть было чаем не поперхнулся. Да или нет? Я ебучий волколак, ну так что, что надумал? Так да или нет? Весь Дима в этой попытке не надавить, тут же оборачивающейся небывалым давлением — нетерпеливый, смешной и на редкость… тёплый, да. Дима — такой, какой есть, пусть при этом он оборотень, пусть хоть орк, хоть верховный король Арды. Сознавая только одно — что он будет очень жалеть, если струсит, Мирон поднялся из-за стола — кружка звякнула. Может быть, чай опять пролился на стол. — Обещаешь во время первого поцелуя не становиться волком? — на всякий случай уточнил он вполголоса. До того растерянный, Дима ожил, услышав про поцелуй — подошёл сам, сперва просто взял за плечи, ну а затем как прижмёт к стене… Пылко припадая к его губам, Мирон сам не понял, как перехватил инициативу и каким образом, ни обо что не споткнувшись, добрался с Димой до дивана и уложил на лопатки, целуя нос, щёки, веки, не в силах остановиться. — Ты холодный, — хрипло заметил Дима. — Я… Да. Прости. Дима не отстранил его от себя, а, напротив, прижал теснее, отогревая в объятиях, поцеловал, жарко дыша, за ухом и под челюстью. Мирон зажмурился, выравнивая дыхание, и перевёл взгляд на обнимающие его руки. Поддел носом внутреннюю сторону локтя, разглядывая вблизи один из рукавов — множество непонятных мелочей, о которых ещё предстоит спросить, когда выпадет шанс, и какие-то… — Волки. И как я не догадался, — он, конечно, иронизировал — чтобы о таком догадаться, нужно было как следует ебануться. Но Дима весело фыркнул, а значит, шутка-таки получилась не самой дурацкой. — Шерлок, — насмешливо вторил он, но слегка отвернулся, пытаясь скрыть тревогу во взгляде. Ну уж нет. — Что такое? — Мирон подцепил пальцами подбородок и мягко, но решительно вынудил Диму взглянуть на него. — Не боишься меня? — С чего бы? — Я оборотень. Да ладно… — Я уж понял, Дима, — Мирон улыбнулся, коснулся губами уголка рта, поймав шаткий выдох, повёл пытливую дорожку поцелуев от уха к плечу. До чего он горячий весь — не привыкнуть никак. — А я придираюсь к неправильно поставленным запятым. Согласись, это гораздо страшнее.

*****

Дима отчётливо понимал: Алексей уже в курсе. Конечно, он не мог знать всего — всех причин и деталей, но не раскусить Диму, почуяв запах, не сумело бы даже хилое подобие волка. А Алексей был далеко не подобием — одним из самых сильных волков. Этой ночью Дима спал в постели Мирона, прижимаясь к нему, притискивая его к себе. А до того они, пока сон окончательно не сморил обоих, целовались, напрочь забыв о фильме, мелькающем на экране ноута. Когда поутру Дима провожал Мирона до школы, они поцеловались в очередной раз чуть ли не у ворот на прощание, Мирон посмеялся ещё — мол, они сами как школьники. Дима прекрасно знал, что пропах им, своим человеком, насквозь. Он кожей чувствовал недовольство Алексея, сидящего перед ним за столом, но оправдываться не собирался. Лишь демонстративно усмехнулся, сложив руки на груди, с вызовом и неозвученным вопросом: и что ты мне сделаешь? Правда, перед этим, надеясь, что не краснеет, украдкой поправил шарф, который Мирон, воришка, всё-таки вернул в обмен, видимо, на него самого — всего, с потрохами. Шарф пришёлся кстати. Под ним у Димы светился свежий лиловый засос. — Не припомню, чтобы раньше от тебя так пахло человеком, — первым нарушив тишину, заметил Алексей, отставив кружку. — Этот, похоже, особенный. — Он такой. Хотя сам Дима, на которого всю жизнь внимание обращали только девчонки (парни чаще вообще старались обходить его стороной, будто чувствуя угрозу), до Мирона не думал о себе с мужиком, Алексея именно это не удивило. Они оборотни — уже этим слишком выбиваются из людских представлений об общепринятом. — Насколько особенный? — сухо уточнил Алексей. — Достаточно, чтобы ты решил рассказать ему о себе? Увиливать Дима тоже не думал. — Достаточно. — И ты не видишь в этом проблемы? Хотя бы на примере матери?  — Вижу, — выплюнул Дима. — Но я не она. Я не кинул своего человека из страха. Или ты о какой-то другой проблеме? Алексей ответить не успел. Вместо него в разговор вмешался Юра — вне себя от злости влетевший в кухню. Бедный. Столько держался. — Какой же ты грёбаный ребёнок! — Всё ждал, когда ты наконец выйдешь, стесняшка, — ухмыльнулся Дима, поймав разъярённый взгляд. — Когда ты злишься, от тебя начинает по-настоящему пахнуть волком, ты знал? Юру это явно задело. Дима знал, чем уколоть. Напомнить Юре о том, что его волк — так, хуйня, той-терьер, в лучшем случае… Низко? Пусть так. Впрочем, сейчас Юрец быстро смог взять себя в руки. — Твоя мать старалась для тебя, как и все, на кого ты плюёшь. Но ты предпочитаешь этого не замечать, потому что оно мешает тебе считать себя самым крутым. И напоминает о том, кто ты есть на самом деле — вечный щенок, который только и делает, что пытается привлечь внимание. Дима, зарычав, рывком встал, упирая руки в стол. Юра зарычал в ответ, готовый сцепиться. В это раз Дима бы не проиграл. Но вступить в схватку им не дали — Алексей приструнил их уже своим рычанием. В своё время он вовсе раскидал бы их за шкирки зубами, если бы они надумали всё-таки разом обратиться. Вероятно, и сейчас бы мог. — Довольно, вы двое. Никаких драк на моей территории. Забудьте всю эту чушь, вы взрослые мужики! — сурово велел он. — Так что вам не даёт и поговорить по-взрослому?  — Ему я всё сказал, — отрезал Юра, всё ещё смотря в глаза Диме. Холодно уже, но всё так же зло. — И тебе скажу. Ты проявишь себя, как хреновый вожак, если позволишь ему якшаться с чужаком, подставляя своей болтовнёй всех нас. Договорив, он скривился, словно от отвращения, и вышел. Дима вновь сел. Он готов был защищаться и спорить — это он умеет, как никто. С детства был из тех, кто «я ему слово, он мне десять». Но защищаться ему не пришлось. Подумав немного, Алексей, потянувшись, достал из буфета початую бутылку коньяка и два стакана. Налил себе и Диме. — Я не могу указывать тебе, кого любить и кому доверять. Лучше быть хреновым вожаком, чем хреновым отцом. Могу только посоветовать. Будь осторожнее с людьми. И попросить — не подвергай стаю риску. Мы любим тебя. Твоя мама любит тебя. Юра любит тебя, пусть иногда и может думать по-другому. И ты любишь нас, но не умеешь доверять чьим-то чувствам, кроме собственных. — Алексей вздохнул. — Как зовут твоего человека? — Мирон, — отозвался Дима, глядя исподлобья. — И ты доверяешь Мирону так же, как себе? — Дима промолчал, а Алексей похлопал его по плечу. — А следует. Раз уж он тебе так дорог. Однажды тебя обманули — ради твоего же блага, но это было ошибкой. Моей. Аниной. Нет ничего ужасного в людях — ни в твоём Мироне, ни в твоём родном отце, и я рад, что ты это видишь. Ты сильный волк, но твоя человеческая часть тоже очень сильна — мы вообще похожи на людей больше, чем нам иногда кажется. Дело не в том, что мы волки, Дима, а в том, что мы — семья, и на нас одно бремя. Так уж сложилось. Мне бы хотелось, чтобы, несмотря на все трудности и различия, на наши ошибки, ты одинаково доверял себе, нам и Мирону. Невозможно беречь и защищать то, во что не веришь. — Я не рассказывал Мирону подробностей. Но ему можно доверять. — Дима не оправдывался. Просто хотел, чтобы Алексей знал. — Иначе я не стал бы тратить на него время. И ещё… — произнести то, что он собирался дальше, давалось труднее от странного смущения. — Да, я злился. До сих пор иногда злюсь, но я рад, что ты — моя семья. Юре, правда, рад поменьше, — он иронично усмехнулся. Он подумал, что Мирону бы Алексей точно понравился. А Мирон ему. Может, ещё и маме. Алексей устало улыбнулся, вновь потянувшись к его плечу, мягко потрепал. Дима бросил взгляд на окно — за ним стояла темень, как всегда в декабре. И спросил, спохватившись: — Мне помочь нарядить ёлку? — А я всё ждал, когда ты спросишь, — тепло прищурился отец.