С волками жить

Ближайшее к лесу место, где можно зависнуть — квартира Руслана и его бабули. Окно хрущёвки выходит на пустырь перед серой промзоной, позади которой виднеется рваный контур деревьев. Сегодня бабушки Русика дома нет — ушла в гости к соседке, и хорошо. Было бы неловко вломиться к ней всей компанией после охоты — потрёпанными, до сих пор взбудораженными и в таком себе настроении. Всё началось ещё в лесу — Юра рвался вперёд и в какой-то момент боком отпихнул Колю, да так, что тот чудом удержался на лапах. Первым набросился на оленя, повалил в снег, и ещё долго, когда тот был уже мёртв, в каком-то яростном исступлении терзал окровавленную шею зубами. Если б не волчий аппетит, которому, к счастью, брезгливость несвойственна, Вика бы расхотела есть. Расхотелось ей привычно подтрунивать над Колей после обращения в двуногого — то, что парень предпочитал красить волосы в иссиня-чёрный и носить чёрную одежду, при этом будучи белым волком, неизменно веселило Юру. Только сегодня, похоже, его ничто не могло бы развеселить. — Подожди, — попросила Вика, пальцами выловив рукав кофты из-под куртки, и потянулась к лицу Юры, чтобы вытереть с подбородка оленью кровь. Тот отшатнулся и посмотрел с такой неприязнью, что Вика больше не предпринимала попыток — только украдкой переглянулись с Колей, а тот аккуратно вложил Юре в ладонь пачку бумажных носовых платков. Дома у Русика, за чаем с пряниками и под фоновое шебуршание телевизора, напряжение только усилилось. — А Дима-то официально теперь не волк, — как-то торжествующе, но угрюмо усмехнулся Юра. Он не говорил о Диме с тех пор, как они поссорились, и с того самого дня почти полностью игнорировал Вику. — О чём ты? — полюбопытствовал Русик. — Теперь он домашней собачкой у человека заделался. От него им разит — хоть нос зажимай, да и то не поможет. До того разомлевший и сонный, как оно часто бывало с ним после охоты, Коля встрепенулся: — Подожди, ты хочешь сказать… В каком смысле? — В том самом, — Юра откинулся на спинку стула, смеряя невольно застывшую Вику взглядом, одновременно злорадным и заинтересованным. — Наш волк-одиночка выёбывался на каждого встречного — да что уж там, и на членов собственной стаи тоже, по милую душу. Зато охотно пригрелся у человека под боком. — Ну, сердцу-то не прикажешь… — попытался возразить Коля, но Юра лишь посмеялся, запустив пальцы в волосы и грубо взъерошив их — всем прекрасно знакомый жест. Он всегда так делает, когда нервничает. — Как раз-таки прикажешь, если мозги работают. Если совесть есть. — А что думает об этом Алексей Григорьевич?.. Стоило Юре перевести взгляд на Русика, тот тут же вжал в плечи кудрявую голову. — Предпочитает не думать вообще. Жалеет недосынка-мутанта, который, представь себе, рос без родного отца — никому из нас не понять, как страдал бедный Дима. Вика, которая до того тщетно пыталась унять взбесившееся сердцебиение и согреть друг о друга похолодевшие руки, не выдержала, резко встряла: — Он твой брат, Юра. И наш друг. — А ему самому есть до этого дело? — Мне есть. — О, уж тебе-то точно, — Юра холодно сверкнул глазами. — Даже если бы он нам под дверь насрал, ты б его нахваливала. — Давай обсудим это наедине, — тихо попросила Вика, но, видимо, Юра вошёл во вкус. — Почему это? Ты со стаей, у нас тут все доверяют друг другу. Поговори лучше с Димой наедине, узнай, чем ты его не устроила. Вика вспыхнула от обиды и бессильной злости. Коля нахмурился и, поднявшись из-за стола, встал по правое плечо от неё. — Кончай уже, Юр. — Ты будешь говорить мне, что делать? — А что мне, молчать? Ты ведёшь себя как неадекват целый день. Коля и Юра смотрели друг на друга, не скрывая раздражения, пока Русик беспомощно переводил взгляд с одного на другого — бедный парень дружил с Колей, но обожествлял Юру. Должно быть, он понимал, что пора занять сторону, но не мог решить, чью. — Ребята, не нужно этого, — Вика вздохнула. — Я лучше пойду. Она вышла в прихожую, наспех натянула сапоги, стараясь не замечать, как дрожат её пальцы, и вскоре оказалась на улице, где всё было до того слепяще белым, что сразу въелось под веки, пробив на слезу. Наконец тишина — только сбившееся от бега дыхание за спиной. — Коль, возвращайся к парням, всё нормально. — Да я уже сам не хочу там торчать. Наш главволк на отличненько упоролся. Вика невесело усмехнулась. — Ну, я бы так не сказала. Всё-таки его можно понять. — Ты винишь себя? Они бездумно брели туда, откуда пришли — по направлению к лесу вдоль линялого синего забора, выхватывающего клочок пустыря — столько лет уже эта стройка заброшена. — Я поступила как малодушная идиотка, когда согласилась попробовать, — сказала Вика невнятно, зубами стягивая перчатку, чтобы достать сигарету из потрёпанной пачки. Коля протестующе хмыкнул в ответ. — Не знаю, Вик. Ты хотела как лучше. — Кому, интересно, в итоге лучше? Устало глядя перед собой, на то, как сменяют друг друга пар изо рта и дым сигареты, Вика думала о Юре и Диме. О том, как же выправить то, что она невольно усугубила. Они никогда не дружили, зато даже ссорились пылко и яростно, так по-братски — и всё же последняя их ссора стала чем-то другим, будто что-то непробиваемое неожиданно сделалось хрупким, пустило трещину — и непонятно, как взяться, чтобы исправить, а не навредить ещё больше. Юра, само собой, злился на Вику, но гораздо сильнее, чем это, её тревожило то, как он злился на брата. Суровый, всем своим видом демонстрирующий силу и решимость, Юра всегда был ранимым внутри — остро реагировал на несправедливость, вступался за слабых, остерегался чужаков. Наблюдая со стороны, кто-то мог бы сказать, что он лезет на рожон, но все те, кто знал его ближе, видели, как много Юра делает для других и как, в самом-то деле, мало для себя самого. В этом Дима всегда был его полной противоположностью. Всё начиналось само собой, словно без её ведома — просто Дима притягивал взгляд, заставлял гадать, что скрывается за его мрачной усмешкой. Особенный брат Юры, вечно сам по себе, волк лишь наполовину, но такой сильный — а Вика по себе знала, как сложно порой управиться с внутренним хищником. Только Диме, в отличие от неё, даже управляться не приходилось — он, наоборот, как будто носил его с дерзкой гордостью напоказ, не гнушаясь при этом и человеческой стороны. Свобода от обеих этих стихий, гармония, достигнутая благодаря какой-то неведомой ей внутренней свободе — это и влекло Вику. Дима был одинаково оторван от стаи, родной семьи, человеческого и волчьего, а не терзался, как она, не зная, к чему примкнуть и что в себе приглушить. Может, поэтому Дима казался Вике пьянящим, словно сама охота, живым, как никто, тем, кем ей так хотелось бы стать, с кем хотелось бы быть. Дима, сам того не зная, приободрял её, вдохновлял, но теперь Димы нет рядом, он со своим человеком. Значит, Вика ничего не знала о том, чего он хотел. Впрочем, разве она могла знать? Одна глупая попытка, тот поцелуй, от которого губы горели потом весь день, как назло, его запах — близко и крепко, как никогда, в первый и последний раз в жизни. Она хотела дать ему знать о том, что он не один, но могла сделать это умнее. И всё же не сделала. Потому что думала в тот момент только о себе. Поделом, выходит?.. Юра столько раз говорил, что им всем по-хорошему стать бы совсем волками — Вика слушала и пыталась представить себя полностью лишённой сомнений, метаний, прекратившей бессмысленный поиск себя в других. Цельной, что ли. Юра прерывался, смотрел тепло и замечал: «Вот ты понимаешь», но нет. Она не понимала даже саму себя. — Я что, снова в лес веду тебя? — спохватилась Вика. Точнее, сделала вид, будто спохватилась, ведь всякий раз, когда ей становилось плохо, она рвалась к лесу — рефлекс, что ли, волчий какой? — Похоже на то, — согласился Коля, пряча нос в воротник чёрного пальто. — Прости. Давай-ка лучше кофе выпьем. Коля охотно согласился, и вскоре лес снова остался где-то там, далеко за спиной.

*****

В глубине души Дима опасался, что Мирон, столкнувшись с миром, о котором прежде не мог и помыслить, предпочтёт делать вид, будто ничего неожиданного не узнал. Но Мирон — учительский нос — оказался на редкость любознательным. Может, он, конечно, и испугался, но не пытался отгородиться от правды — скорее наоборот, твёрдо решил докопаться, кажется, до каждой мелочи. Мирон расспрашивал обо всём: о том, как оборотни живут — тут Дима, конечно, мог поведать лишь о своём круге — волках родного города — потому что в душе не ебал, как живут другие. Что едят — услышав этот вопрос, Дима от души поржал, потому что Мирон задал его, когда они ужинали суши из доставки. Затем уже выдал всю инфу и о "лесной" пище. Как они держат себя в узде, если хочется тяпнуть кого-то. На некоторые из вопросов Дима ответов дать и сам не мог, и не потому, что не хотел — просто не знал. К примеру, волки в принципе всегда дружно охуевали от того, что при обращении одежда становится частью шкуры — как шерсть, но при этом шерсти визуально не делается меньше, если до того, ещё в человечьей форме, оборотень был голым. Ничего, то есть, не меняется в сущности — одежда не рвётся в процессе и невредимой возвращается на место, как только перекидываешься обратно. Мирон, поразмыслив над такой загадкой природы, пришёл к логичному выводу о том, что процесс этот скорее сверхъестественный в своей сути, чем сколько-нибудь анатомически обоснованный, и принялся гадать, существуют ли другие проявления магии и чудес в этом мире. Дима, наблюдая за ним, таким красивым, рассуждающим серьёзно с широко распахнутыми задумчивыми глазами, не выдержал в какой-то момент: — Конечно, есть, зайка. Ты, например, — и, придвинув к себе, прикусил легонько сгиб шеи и тут же зацеловал — отвлёк на время от соображений. Кусать Мирона Диме хотелось вообще постоянно, и не всегда удавалось стерпеть, но он ни разу не сделал ему больно. Ещё Мирона весьма впечатлило то, что при обращении в волка именно шкура делает оборотня почти неуязвимым — её даже прострелить не так-то легко. А уж сколько-нибудь опасную для жизни рану можно нанести вовсе только клыками и когтями собрата, ну, либо поразив туда, где шкуры нет — в глаз, к примеру, или в ухо. — Я заметил, когда про волколаков читал, что у истоков преданий часто стоит обряд, в ходе которого человек надевает волчью шкуру, а потом проделывает что-нибудь странное, ну, кувыркается как-то по-особенному… — поделился знаниями Мирон. — Видимо, в древние времена люди знали, что шкура для оборотня — сакральная штука. Тут Дима с гордостью согласился. А ещё умилился украдкой — изучал сам, значит. Усиленная регенерация, Мирона, конечно же, тоже заинтересовала. Дима выложил, что знал, и сам испытывал на себе — поражённый учитель даже посетовал, что никогда особенно не интересовался биологией, и ведь спросить о таком не у кого, на форумы каких-нибудь учёных, что ли, идти, узнавать, как это может работать? Или к школьной биологичке?.. — Да, кстати, среди тех, кого я ещё могу знать, ну, по школе… — пошутив, заинтересовался Мирон, но Дима его перебил ненароком. — Не, в школе оборотней нет. Среди учителей точно. Но ты мог встречать их где-то ещё. В парикмахерской, там. У бара. На улице просто. Дальше уже Мирон с огромным интересом и нескончаемым потоком уточнений слушал о том, как оборотни вообще выживают в городах — обычные люди на вид (а большинство ещё и по образу жизни), которых объединяет по большей части лишь одно: тупой страх спалиться. Сам Дима, ясное дело, не смог не похвастать тем, что он, пусть и волк только наполовину, куда сильнее большинства — тут не обошлось без разъяснений того, как вообще работает сила волка и жажда охоты у каждого отдельного типа. Не умолчал и о стрёмном способе, который может усилить волка в разы — одновременно главном табу, черте, за которую нельзя заходить, потому что дорогу назад найти трудно, если не невозможно — охоте на человека. Здесь Мирону бы испугаться, да только тот оказался не из пугливых. Он вскоре даже, к лёгкой и нежной досаде Димы, окончательно перестал бояться его обращений. Хотя сперва было ужасно смешно — как-то Мирон так завозился над домашками, что почти не реагировал на его слова и даже прикосновения, и тогда Дима решил, что уж мокрый волчий нос, уткнувшийся в плечо, он точно не сможет проигнорировать. Что ж, так и получилось — Мирон подпрыгнул, отборно матерясь, а потом, успокоившись, потрепал волка по голове, почесал за ушами и, безмятежно улыбаясь, вернулся к работе. В другой раз Дима клепал описание к посту в инсте и, смущаясь невольно, попросил Мирона, как человека знающего, проверить его на ошибки. Мирон взял смартфон, забавно нахмурился, глядя в экран, и спустя несколько секунд вынес вердикт: — «Вслед» слитно пишется, всё остальное норм, правильно. — Спасибо, — Дима забрал телефон и опубликовал свой пост, тут же лайкнул. — Обращайся. Мирон не сразу понял, что сказанул между делом, но, заметив хитрый блеск в глазах Димы, осознал, видимо, о чём только что попросил. Забив на обречённое: «о нет, нет, слышишь, нет», Дима радостно обратился и аккуратно повалил Мирона на пол — облизывать ему, беспомощно смеющемуся, лицо. А потом Дима сжалился, снова стал Димой-человеком и залюбовался, глядя уже горячо и нежно, и Мирон тоже посмотрел совсем иначе. Теперь уже не вспомнить даже, кто кого первый поцеловал. И сколько в точности они провели времени на жёстком полу, не в силах оторваться друг от друга.

▪️ ▪ ▪

Они виделись каждый день, с тех пор как замутили — на выходных Дима заходил за своим ненаглядным учителем после школы, в дни смен на работу к Диме порой наведывался и Мирон, но чаще всего они встречались сразу дома у кого-то из двух. Из-за ударивших лютых морозов и, возможно ещё, затаённого общего желания побыть только вдвоём подольше, гулять они ходили только по необходимости — с Кнутом. В один из таких "домашних" вечеров Дима, впустив Мирона, пошлёпал делать чай, подмечая попутно, что обычно любящий вертеться у него в ногах пёс побежал в комнату за своим новым другом. Спелись, значит. Дима улыбался, пока в сизом полумраке заваривал чайные пирамидки, не включая на кухне свет. Справившись, Дима прихватил две большие горячие кружки и пару шоколадок подмышку и последовал за своими мужиками в комнату. А зайдя, заметил, что сидящий на краю кровати Мирон, рядом с которым, крутясь и размахивая хвостом, устраивался поудобнее Кнут, вертит что-то в руках. Семейный альбом. Тот самый, что принесла мама. — Прости, я не открывал, — уточнил Мирон, подняв на него глаза. Дима подсел рядом, поставив чай со сладостями на тумбочку. На самом деле он вполне готов был показать Мирону всё, что тот захочет только, и рассказать тоже — не только об оборотнях абстрактно, но и о пресловутой "стае". — Я сам никогда не пролистывал его до конца, — признался он. — Почему? — Ну, — Дима горько усмехнулся. — Там фотки моих родителей. Вместе. И жизни, которой я никогда не жил, но мог бы. Если бы не родился волком. Такое дело, знаешь, — он вздохнул. — Мать узнала, что генетика над нами жёстко прикололась, поджала хвост и убежала из Питера, где я родился, сюда, на малую родину. Ну а отца бросила, ничего не сказала. Он до сих пор не знает, что с нами и где мы. А я никогда не видел его в сознательном возрасте, и только… Только здесь и могу на него посмотреть. Но, знаешь, когда начинаю, — Дима помедлил, пытаясь объяснить сперва самому себе, а потом уже Мирону, но так и не смог толком подобрать слова. — Мысли лезут всякие. Не хочу, нахуй. Или хочу, но… Блять, просто всё сложно, если честно. Мирон слушал его внимательно, не перебивая, не задавая на этот раз уточняющих вопросов совсем. Только за руку взял — не так, лицемерно-поддерживающе, а как бы между делом, привычным уже жестом, и стал играть пальцами. Дима продолжил говорить. — Ну, у меня, вообще-то, есть отец — всегда был, сколько себя помню. Не родной, но самый охуенный. Алексей, наш "вожак". Он принял нас с матерью и воспитал меня, как сына, хотя с ней они никогда не были парой. И ещё… — Дима поморщился, зная, что не сказать об этом, раз заикнулся о том, кто его вырастил, было бы неправильно. — Юра есть — сын отца. Гондон тот ещё, если честно, но мы выросли вместе. И я всегда считал его братом, даже после того, как он сам растрындел мне о том, что мы друг другу никто, когда мне было лет восемь. И даже теперь, возможно, когда мы не общаемся, потому что он мудила. Такая, короче, вполне себе семья, хоть и собрана из говна и палок, — он фыркнул. На самом деле говном Дима мог честно назвать разве что одного её члена. — Но родного отца, который не бросал меня, вообще ничего мне не сделал… Я видел только на этих фото. Впервые, кстати, совсем недавно, в тот день, когда мы ходили в боулинг, помнишь? Но всё посмотреть так и не смог. — Хочешь, посмотрим вместе? — предложил Мирон, никак не комментируя рассказанное пока. Дима хотел. Всё то время, пока они листали альбом, Диму окутывало безопасное тепло. Он чувствовал понимание. Защиту. От собственных дурных мыслей даже. Мирон сочувствовал, и приободрял, и смешил, и, что самое удивительное, слабым себя Дима рядом с ним даже теперь не чувствовал. Не вынес бы этого. Кнут тоже попытался в какой-то момент подлезть к ним под руки, но убедился, что ничего особенно занятного от него там не прячут. Спрыгнул и, бросив на них подозрительный взгляд, поцокал ужинать на кухню. Когда осталась всего одна непросмотренная страница, Дима спросил, не зная толком, какой ответ хочет получить: — Слушай, а… Как там, в Питере? — Потеплее, чем здесь, — пожал плечами Мирон. — Вообще, я люблю Питер. Там здорово, и есть на что посмотреть, куда сходить. Но здесь тоже — ещё как. Взять хотя бы лес. Дима кивнул, а потом, пусть и понимая, что это до пизды наивно, задал ещё один вопрос, да, глупый, но очень честный: — Как думаешь, могло быть так, что ты видел там моего отца? По Мирону было видно, что он растерялся. Но, главное, тепла своего при этом не растерял, и Диме ни на секунду не стало стыдно за свою тупость. — Город большой, но это не исключено. Знаешь, я думаю, он в порядке, Дим. А ещё думаю, что он точно гордился бы тобой. Они одновременно посмотрели на последний разворот, где ещё были фото — дальше шли незаполненные страницы. Снова мама и папа. Отец целует младенца-Диму в пухлую щёку. — Тем, что я волк? — усмехнулся Дима. — Тем, что ты честный, умный. И просто замечательный человек… волк. Да всё сразу, — Мирон провёл кончиками пальцев его по предплечью — немного щекотно. Дима взял из его рук альбом и отложил на тумбочку, к остывающему чаю. Чтобы перебороть смущение, носом коснулся шеи Мирона, сменив им курс, когда возвращался на своё место. Мирон понял тут же. Он опустил ладонь на его затылок, погладил, спустился к шее и, понизив бархатный голос, вдруг выдал такое: — Непробиваемая шкура, значит, у тебя, когда ты волк? А сейчас? — он явно заметил реакцию Димы, тут же выдохнувшего шумно, и добавил: — Вздрагиваешь. Уязвимый весь. — Только для тебя, — тихо ответил Дима, улыбнувшись, и обнял Мирона, крепко, жадно, а тот поцеловал его у уха, и в него же шепнул: — Такой сильный, красивый… Чувствительный. Уникальный — и весь для меня. Повезло же мне, — всё так же вкрадчиво восхитился Мирон. Повезло. Дима не смог ответить, кому тут в точности повезло, но в груди и животе его запылал пожар, и больше всего на свете в этот момент он пожелал оказаться к Мирону ещё ближе, хотя между ними уже не осталось ни сантиметра. Прежде чем перекатиться в более удобное положение на кровать, Дима отключил звук на зазвонившем мобильнике и отбросил его не глядя — краем глаза перед тем успел заметить светящееся на экране «Хуюра». Если он правда хочет поговорить или помириться — то подождёт. Всё подождёт. Он поцеловал Мирона в губы и потянулся расстегнуть последнюю из двух пуговиц на рубашке поло, зная, что по-другому снять её не выйдет.