С волками жить

Когда последний его урок на сегодняшний день подошёл к концу, Мирон Янович испытал непомерное облегчение. Немудрено. Непросто сосредоточиться на предмете, когда горят щёки и глуповатая улыбка не сходит с лица. Когда на языке одно, а в мыслях другое. Дима. Его хриплое дыхание, опаляющее шею, сильные руки, все татуировки, Мироном наконец-таки зацелованные, влажные ресницы, стойкий и в то же время ранимый взгляд. Пьянящее ощущение, словно приручаешь стихию — и получается ведь, смерч охотно ластится под руку. Мирон тогда разошёлся, наговорил всякого — о том, что крепчало, кололось, дразнило всё больше и невыносимее с каждым днём, обо всём, что хотел бы проделать с Димой, и тот, очевидно, решил добить его в ответ. Шумным вдохом, дрогнувшими веками. «У меня это всё впервые, Мирон». Так вот просто, не отводя глаз. У дерзкого, порой безрассудного, порой грубого, потрясающего Димы. Впервые. Здесь, с ним. Быть может, причиной тому была недоверчивость диминой натуры — как бы то ни было, Мирон расспрашивать не стал. Спрятал довольную улыбку в шею, которую принялся целовать, туда же пообещал: «Я о тебе как следует позабочусь». И слово своё сдержал. Теперь вынужден гореть от воспоминаний о том, как Дима кусал подушку, как мелкая дрожь, пробирающая его плечи, не унималась даже под поцелуями. А что поделать? Учителя тоже люди. После урока Мирон не планировал задерживаться в классе надолго, но заметил, что Ангелина не собрала вещи — так и осталась в своём углу за последней партой растерянно глядеть в окно. — Эй, — Мирон подошёл и, развернув к ней стул на ряд впереди, сел напротив. — Геля, у тебя всё в порядке? Девушка перевела на него взгляд, который затем тут же вперила в парту. — Да… Нет. Не знаю, Мирон Янович. — Что случилось? — Помните те стихи, что я вам показывала? — в ответ на участливый кивок Мирона она виновато улыбнулась, как будто ей стало стыдно за одно только упоминание. — Некоторые из них… одно — может, вы помните, про волка?.. Я отправила его на конкурс в одной группе. Меня очень сильно раскритиковали, — Геля накручивала и накручивала на палец прядь, туго, должно быть, до боли. — Понимаю, мне следовало быть готовой к этому, но всё равно… знаете, осадок остался. Не знаю, стоит ли продолжать писать. — Разумеется, стоит, — решительно заявил Мирон, глядя с сочувствием и пониманием — с самим и не такое случалось. — Все поэты, даже те, на кого ты можешь равняться, в какой-то момент побывали на твоём месте. Кто-то оказывался время от времени всю свою жизнь, но это не помешало ему или ей писать и вдохновлять других. Безусловно, критика может быть неприятной, но она ни в коем случае не должна останавливать тебя — тем более, ты талантлива. Кстати, именно стихотворение с волком — моё самое любимое. Губы Гели тронула неуверенная улыбка. — Спасибо большое, Мирон Янович, постараюсь напоминать себе об этом почаще, — ответила она, и Мирон протянул ей руку, чтобы пожать — ободряюще и на прощание, но вспомнил, что за последнее время она не впервые задерживается в школе после уроков. — Ты не торопишься домой. У тебя там всё хорошо? Слишком в лоб, пожалуй, но запоздалое беспокойство взяло верх над чувством такта. Геля в ответ безучастно пожала плечами. — Да… Да, не переживайте. Я просто не очень люблю долго быть одна, а папа последние несколько дней почти не появляется дома. Мирон смутно припоминал отца Ангелины по одному из родительских собраний — рослого хмурого мужчину с дурацкой татуировкой в виде охотничьего ружья на руке. Раз Геля хочет видеть его чаще, значит, они близки, а это хорошо. — Что ж, надеюсь, скоро всё изменится. Если что-то будет тебя беспокоить, не стесняйся рассказывать, хорошо? Ангелина, к счастью, согласилась. Знала бы она, до чего особенным стало её «Засыпай, мой волк» для Мирона Яновича…

▪️ ▪ ▪

Задерживаться в учительской Мирон не стал, хотя коллеги и упрашивали остаться — соблазняли вафельным тортом и дружно смеялись над фотографией толстого кота, растёкшегося по столу — судя по всему, Светлана Александровна взялась преподавать старшим соратникам мемологию. Особенно бурно хохотал Виктор Олегович. Путь домой показался даже короче обычного — из-за того, возможно, что тротуары очистили от снега, а коварные участки травмоопасного льда наконец присыпали песком. Где-то в груди по-прежнему гнездилось тепло, да такой силы, что крепкий минус едва ощущался. Лениво поцеловав его в нос с утра, Дима пообещал зайти после работы. Усталый, наверное, будет — и как бы сдержаться, не утомить его ещё больше… Но Дима пришёл к нему раньше, чем планировалось. Он уже дожидался Мирона, сидя на кухне, и по ссутулившимся плечам и общей его неподвижности почему-то ещё до того, как он заговорил, стало ясно — что-то не так. — Моего отца, Алексея, — Дима поднял голову — его глаза казались сухими, но были воспалены, как если бы он долго плакал некоторое время назад, — не стало. Мирона тут же сковал какой-то мягкий, как будто бы ватный холод. — Что? — спросил он севшим голосом. — Как? — Какие-то выблядки застрелили его во время охоты. Вчера вечером он пропал, и нашли его только утром. Я узнал вскоре после того, как ты ушёл. Мирон рухнул на стул рядом с Димой, поймал его руку в обе свои, не зная, как выразить сожаление, что сказать, чтобы сделать лучше настолько, насколько это вообще возможно сейчас. Он не терял родителей — ему не представить, что чувствует Дима. Тем более, и одна только мысль об этом заставила его сердце сжаться, в некотором смысле Дима потерял отца во второй раз в жизни. — Мне так жаль, — тихо ответил он, вовремя решив, что вопросы об убийцах и их дальнейшей судьбе сейчас пришлись бы не к месту. Продолжил было говорить, но Дима прервал его пристальным мрачным взглядом. — Ты можешь кое-что для меня сделать? — Всё, что захочешь. Дима опустил голову, глядя на их крепко переплетённые пальцы. — Сегодня вечером похороны. Когда оборотень… — он вздохнул, словно собираясь с силами, хотя глаза его засияли от подступивших слёз. — Когда оборотень умирает, он остаётся в той форме, которую принял до смерти. Отец охотился. Его тело, оно… Мы должны похоронить его сами. Так у нас принято. Сможешь пойти со мной? Мирон понимал, он всё понимал, но ему вдруг вспомнилось то, как на днях он поинтересовался у Димы, нет ли у волков правил касательно отношений с людьми — иными словами, можно ли, не встречая осуждения со стороны членов стаи, сблизиться с человеком. Дима буркнул беззлобно, но хмуро и как бы наотрез: «Мне всё можно». И всё стало ясно. Ничего удивительного, если вдуматься — достаточно вспомнить историю диминой мамы, да просто представить себе, каково это — всю свою жизнь заметать следы и остерегаться людей вокруг. За убийством Алексея наверняка стоят люди, какие-нибудь отморозки-охотники, заприметившие в лесу огромного волка — Мирон не один из них, но тоже человек. — Это меньшее, что я могу сделать для тебя, Дима, но твоя семья… Разве их это устроит? Дима на миг закусил губу. — Мне похуй, — угрюмо проронил он, после чего накрыл ладони Мирона второй рукой — руки у него были горячие, как если бы его лихорадило, и слегка дрожали. — Ты — моя семья, — совсем тихо добавил Дима и заглянул в глаза, не скрывая мольбы во взгляде. — Пожалуйста, Мирон. Ты мне очень нужен. Разве Мирон мог ему отказать? Нет, не так он представлял первую свою встречу с отцом Димы, и всё-таки лучшее, что он может сделать сейчас — быть рядом, не оставлять его наедине с этим горем. Вечер ещё не наступил, но было уже темно, будто поздний декабрь разделял скорбь всех волков этого города.