С волками жить

В морозном воздухе запах гари — здесь, на промёрзшей земле, с самого утра жгли костёр, чтобы легче было вырыть могилу. Отца, уже несколько часов как мёртвого, нашли неподалёку от этой опушки — в седой шерсти сверкали снежинки, а снег пропитался кровью вокруг еле узнаваемой изувеченной морды. Ублюдки будто знали, куда стрелять — несколько несмертельных пулевых ранений в голову и одно, смертельное, в глаз. Это не могло быть простым совпадением. Это могло означать лишь одно — давние враги оборотней, люди, как-то прознали об Алексее и сделали то, что умеют делать лучше всего — сжили со свету чужака. И стрелок точно был не один — почуяв поблизости человека, волк запросто мог сбежать, если его, конечно, не окружили, устроив засаду заранее. Трусливые ублюдки — он ведь наверняка до последнего пытался уйти, его принципы не позволяли ему нападать на людей. И что дальше? Кто следующий? После горсти холодной земли, первым брошенной им на крышку деревянного ящика, у Юры немела ладонь. Ощущение не прошло, даже когда над могилой возвели холмик — рука под лопатой была как чужая. И все вокруг были как чужие. Понурые, растерянные лица тех, кто приходил к отцу жаловаться, просить, ныться и просто трепаться языком. Теперь все они топтались на месте, как стадо скорбящих по пастушьей собаке баранов, а вовсе не волки, лишённые лучшего и сильнейшего из них. Мерзко было смотреть и на членов собственной стаи, точно так же, как мерзко было и от себя самого — не они ли своими частыми вылазками привлекли нежелательное внимание? Не за их ли неосмотрительность поплатился отец, что всегда просил быть осторожнее? Но хуже всех был Дима. Его не было рядом с ними, когда они, позабыв о дебильных разборках, начали поиски, и бездыханное тело вожака тоже нашли именно они. Юра первым упал рядом с ним на колени в снег, а Дима… Димы не было рядом. Он торчал в тёплой квартире со своим человеком, которого додумался притащить на похороны. Человека, сука. На похороны волка, убитого людьми. Юра завидовал тем, кто мог плакать — ему бы хотелось тоже. Ему бы хотелось плакать об отце, попрощаться с ним, все свои мысли посвящая ему, но разве можно не трястись от злости, когда напротив тебя маячит человечья морда, и все вокруг делают вид, будто это нормально — пара косых недоумевающих взглядов, кое-кто повёл носом, но, встретившись взглядом с Димой, тут же отвёл глаза. Человечек, глазастый, носатый, не оглядывал никого с любопытством, словно пытаясь запомнить, кто оборотень среди местных — и правильно, ведь иначе бы Юра не стал сдерживать себя, вцепился бы тут же в глотку. Нет, он даже изображал почтение и печаль — он, который ни разу в жизни не поговорил с Алексеем и не пожал ему руку. Он, которого Дима предпочёл семье. Он, с которого и началось самое дерьмо — жили столько лет нормально, а тут вдруг охотники… Юра впился глазами в лицо этого… Мирона, вроде? Ему было наплевать на Диму, который смотрел на него предостерегающе. Что, блять, он хочет всем этим сказать? Что ему насрать на семью, на стаю? Ни для кого это не секрет. Что он — подстилка человека и вовсю гордится этим? Да уж, он провонял двуногим больше обычного. Юру начинало подташнивать. — Никого ничего не смущает? — резко спросил он, когда тишина, прерываемая свистом ветра, стала невыносимой, а скорбь терпящих присутствие человека волков начала казаться как минимум наполовину фальшивой. Он больше терпеть не мог. Он и не хотел изначально. — Или у нас здесь экскурсия для всех желающих поучаствовать в наших делах? Дима, я к тебе обращаюсь. — Пожалуйста… — попыталась встрять заплаканная Вика, но Юра не обратил на неё внимания — он шагнул навстречу тому, кого недавно называл братом, и встретил тяжёлый немигающий взгляд исподлобья точно таким же хищным взглядом. Человек тёрся рядом, чем раздражал — до чего же хотелось его отшвырнуть. — Тебе мало того дерьма, что ты уже сделал? Ты не только позоришь наш вид, ты нас всех подставляешь. Думаешь, твой Мирончик не мог спиздануть лишнего другим людям? Может, он лично участвовал во всём этом? Дима яростно подался навстречу, поставив Юру перед выбором — отшатнуться или стерпеть вторжение в личное пространство. Юра выбрал второе. — Ты думаешь, я бы доверился не тому и подверг отца риску? — прорычал он. Юре эти слова как пощёчина обожгли лицо, он схватил Диму за воротник куртки, рывком притянув к себе. — Это был мой отец, а не твой, — голос звучал как чужой даже для него самого, едкий полушёпот на грани шипения. — Твой отец жив-здоров. Он такое же ничтожество, как и ты. Дима с силой оттолкнул Юру и тут же рванулся вперёд, налетел на грудь грудью. Завязалась непродолжительная борьба — Юра получил в бровь, в результате чего с него слетела шапка, а Дима — кулаком в живот. Их мгновенно разняли — димин человек оттащил его, а Юру — Виктория. — Не здесь! — беспомощно взмолилась она. — Не сейчас… Юра бросил на хрипло дышащего Диму последний яростный взгляд и, вырвавшись, кинулся прочь, как побитая собака, как трус, и ему впервые было плевать, кто о нём что подумает, ведь главным его желанием было не видеть всех этих лиц и страшного холмика, который уже успело замести снегом. Прочь от места, где похоронен отец, ещё вчера живой и презираемый из обиды, прочь от брата — и от желания загрызть его, прочь из объятий девушки, которая никогда не ответит взаимностью на его чувства, но маячит поблизости, как назло. От себя. От всего этого — неоднозначного, беззащитного, человеческого. Он бежал и бежал, на ходу перекинувшись — стало легче, кровь закипела, шерсть на загривке поднялась дыбом, и голод взял верх над всеми другими чувствами. Но всё же в лесной чаще, в темноте, еле перебиваемой светом луны, Юра снова стал двуногим — чтобы, сдирая ладони о жёсткую кору сосны и всё же хватаясь за неё, как утопающий, разрыдаться в голос, захлёбываясь, совершенно по-детски. Хотел он того или нет, это было необходимо.

*****

Все волки, пришедшие проститься с Алексеем, разошлись — Дима не обратил внимания, когда точно, если кто-то и сказал ему что-то напоследок — он не слышал. Он нависал над могилой, вперив в неё бессмысленный взгляд. Чуть позади стоял Мирон. Не задавал вопросов, не говорил ничего и не касался его — просто был рядом. Грудь Димы сдавливала неподъёмная тяжесть, злоба всё ещё кипела в крови, и горло его больно царапала какая-то ненормальная пустота, но он пошевелиться не мог толком. Не мог зарычать. Или заплакать. Наконец он вздрогнул, словно очнувшись, и достал из кармана старый мячик, похожий на теннисный — маленький и потрёпанный. Положил на бугорок, вдавив слегка в снег, чтобы не снесло случайно, безотчётно погладил землю рядом. Теперь можно было идти. Мирон понимающе молчал всю дорогу. У автобусной остановки Дима заговорил сам: — Доберёшься домой без меня, ладно? Я позже приеду. К тебе, — он замолк сперва, но тут же решил, что Мирон заслуживает не оставаться в неведении, и добавил: — Мамы не было на похоронах. Хочу заглянуть к ней. — Хочешь, я поеду с тобой? — осторожно предложил Мирон. Дима покачал головой. Глаза Мирона под печальным изломом бровей светились пониманием и сочувствием. Он окликнул Диму, когда тот уже уходил, протянул руки для объятия — Дима подошёл к нему и вместо этого взял его ледяное лицо в руки бережно и поцеловал в нос. «Спасибо, что ты со мной. Я буду заботиться о тебе, я никогда не позволю тебя обидеть». Дима не сказал ничего вслух, но ощутил, как сквозь чёрную смесь болезненных, тягостных чувств продирается нежность. Размытые пятна фар подъезжающего автобуса ударили в боковое зрение. Мирон уехал — Дима направился к дому матери. По пути он прокручивал в голове, как кассету, одни и те же воспоминания. О том, как мама звонко смеялась, когда читающий в кресле газету Алексей, в попытках хоть как-то отвлечь щенковидных Юру и Диму от кусания его за лодыжки, кидал им мячик. Волки не собаки, у них разные рефлексы и повадки — Дима по Кнуту прекрасно знал, но в детстве им почему-то очень нравилось, снося друг друга и толкаясь, наперегонки нестись за мячиком на коротких лапах, катится кубарем, хватая его зубами, потом слюняво грызть, победно глядя на того, кому повезло меньше. Алексей, наблюдая за ними, усмехался в бороду. Кажется, у него всегда была эта борода. А этот мячик Дима, переезжая, забрал и хранил у себя, сам не зная зачем — Кнут с ним не играл. Теперь, как напоминание о том беззаботном и простом времени, мячик снова с отцом. Кто тогда мог знать, что всё обернётся так? Магнитный замок на двери не был закрыт, снова не работал из-за холода — Дима вошёл в дом беспрепятственно. В полутьме подъезда он встал и, не думая ни о чём, вдруг изо всех сил шибанул кулаком по почтовым ящикам. Один из них жалобно скрипнул, и Дима сам издал похожий звук — не всхлип, глаза его были сухими. Боль в руке не смогла отвлечь от боли внутри. Не прогнала злость. Он потёр лоб и медленно поднялся на два пролёта. Кто-то выкрутил лампочку на лестничной клетке — темнота показалась Диме на миг огромной, сожравшей его целиком, пастью тоски. Он даже не знал, дома ли мать — когда задеревеневшими пальцами набирал ей, подходя к дому, трубку она не взяла. Но дверь в квартиру оказалась открыта — это напрягло Диму сразу, впрочем, он тут же почувствовал запах коньяка — и всё встало на свои места. Нигде в квартире не был зажжён свет, но из проёма в кухню падал тонкий фонарный луч. В нём блестела лужа разлитого бухла. Первым, что Дима услышал, были приглушённые рыдания. Он застал мать на кухне — она сидела на полу, прижавшись спиной к батарее и спрятав лицо в коленях. Услышав шаги, подняла голову, и Дима тотчас понял, что никогда раньше не видел её настолько пьяной. Мама, увидев его, потянулась к нему, подняв руки, но они тут же безвольно упали. Он сел на корточки рядом, не зная, что чувствует к ней сейчас. Раздражение? Беспокойство? Да — и то и другое, но нечто горькое, трудновыразимое было куда сильнее. Он молча помог маме подняться и повёл в ванную — она повисла на нём, причитая что-то несвязное. Умывая ей лицо, Дима разобрал всё-таки: «Прости меня, прости, сынок, я не могу, прости, Лёша… Я не смогла», — и ещё что-то совсем нечленораздельное. Дима отстранённо поймал себя на мысли о том, что мать нужно бы вытащить в лес, к Алексею — попрощаться. И на том, что злиться больше совсем не получается — только сердце ноет в груди. Голос мамы вернул его к настоящему уже на кухне: — Я всё время подвожу тебя. Бросаю наедине со всем самым тяжёлым, Димочка. Он мог бы язвительно буркнуть: «привык давно», и был бы прав, но ему не захотелось. А когда мать притянула его к себе, он спрятал глаза в изгибе её шеи, чувствуя, как она гладит его по голове дрожащей рукой, обнял в ответ. За окном вновь шёл снег, а две тёмные фигуры так и стояли, прижавшись друг к другу в тусклом свете, льющемся с улицы в окно этой безрадостной мрачной квартиры.