С волками жить

Дима уже в нескольких метрах от дома матери увидел, что замок так и никто и не удосужился починить — дверь в подъезд была приоткрыта. Поднимаясь по ступенькам, он поудобнее перехватил объёмистые пакеты с продуктами и прочим нужным стаффом. Деньги маме давать совсем не улыбалось после недавних событий. А вот помочь хотя бы так… У двери в квартиру Дима недовольно скрипнул зубами, на пробу дёрнув поддавшуюся ручку — заебался просто от маминой привычки не запирать дверь в квартиру, сейчас это вообще максимально тупо и нихрена несвоевременно. Но как только он вошёл, раздражение как рукой сняло — оно уступило место какому-то щенячьему страху. Грязные мокрые следы вели из прихожей в спальню. В квартире стоял крепкий человеческий дух, совершенно ему незнакомый, посторонний, едва ли не вперемешку с привычным маминым запахом — чужак был здесь либо только что, либо до сих пор торчал в квартире. Бросив пакеты на пол, Дима метнулся в комнату. Мама была жива — и это было главным. А в Диме больше не было ничего от щенка. И от человека. В нём пробудился волк, большой злой волк, который вырвался наружу молниеносно — Дима обратился. Он не мог поступить иначе, видя, как на кровати — нет, на самой матери, лежавшей на кровати, посиневшей, обессиленно пытающейся хотя бы поднять напряжённые руки, сидит незнакомый тип, одетый в чёрное. И душит её ремнём. Мама всегда спала до полудня. Видимо, сегодня тоже — и он застал её врасплох, в самом уязвимом состоянии. В ушах Димы исступлённо стучало сердце, глаза застила ярко-алая пелена. Он был в ярости. В перепуганном зверином неистовстве — силы доселе неиспытанной. Сдавленный вскрик, чужая тонкая шея под зубами, тепло, хруст — в моменте прозвучавший так сладко. Кусок чужой плоти в пасти. Самой вкусной в жизни плоти. Он не думал ни о чём. У руля был не Дима — охотник в нём, и действовал он так, как привык, вот только никогда раньше ни одного зверя он не трепал с таким остервенением. Сквозь оглушительный белый шум в ушах Дима вдруг услышал, как его мама хрипит и кашляет, тщась сделать полноценный вдох, держась за горло. А потом у неё это, видимо, вышло — и она закричала. Ни разу ещё обратное обращение не было настолько сложным. Волк будто не пускал его, не хотел отступать. Дима-человек чувствовал себя так, словно, утопая, застрял ногой в коряге — никак не высвободится. А когда ему всё-таки это удалось, они не поменялись с волком местами. Волка не удерживали цепкие ветки за лапу, его не придавливала смертельная толща воды. Чтобы сорваться ему не требовалось почти ничего — подавить его было нереально сложно. Свою людскую оболочку Дима чувствовал расшатанной клеткой, наспех собранной из прутиков. Матрас насквозь пропитался кровью, в крови были белые простыни в синий цветок, наволочка. Кровь была везде — расползалась лужей на полу, каплями стекала по стене, даже на потолке виднелись брызги. Диму била крупная дрожь. Блять. Блять. — Кто это был? — рычаще, сквозь зубы с трудом выговорил он. — Ты его знала? Части его хотелось, чтобы она сказала да. Хотелось поверить, что мать просто задолжала деньги каким-нибудь дебилам — такое уже случалось с ней раньше. Но она покачала головой, а Дима произнёс вслух: — Блять. Мама подползла к нему и, свесившись с кровати, попыталась взять его лицо дрожащими ладонями. Её всю трясло — совсем не так, как Диму. Его трясло от какого-то животного, раскалённого добела слепого гнева. Охота нужна была оборотням, чтобы убаюкать волка, накормив, и не растерять сил. Растерзав какую-нибудь олениху или барсука, Дима ощущал эйфорию и сытое удовлетворение, прилив бодрости… Сейчас он толком не чувствовал… Димы вовсе. Он стал другим. А его ранее спящий голод стал во сто крат ярче. — Прости, — пробормотала мама сипло. — Дима… На её шее синели следы. Дима вновь бессильно зарычал и отстранился, пытаясь встать с пола, где сидел с тех пор, как обратился. Покачиваясь, он замер на мгновение, прислушиваясь к себе, а потом плюнул. Не время, сейчас не время. Нужно брать себя в руки и действовать. Взяв мамин телефон с прикроватной тумбочки, Дима, убедившись, что он не заблокирован — а чего ещё ожидать от человека, не запирающего дверь в квартиру — по памяти вбил номер. — Это Коля, мой друг. Мама, ты меня слушаешь? — он взял её за плечи и заглянул в красные глаза с полопавшимися капиллярами. — Знаешь Колю? Позвони ему. Я отвезу этого гондона в лес. Отмой что сможешь. Матрас я тоже вывезу. И сожгу. Смотри на меня. Будешь жить у Коли. Расскажи ему всё. Всё как было. По порядку. Похоже, у этих мразей нет внятного плана или какого-то… блять, расписания убийств. Они выкашивают тех, кто один и слаб. Алексея атаковали сворой, чтобы наверняка — вот его, возможно, нарочно убили в самом начале, чтобы запугать остальных. Дальше — старая волчица и мама — хилый оборотень, если вообще обращаться после стольких лет алкоголизма способна. Трусливые гниды. — Дима… Димочка, а ты? Как ты себя чувствуешь, сынок? — Всё нормально, — соврал Дима. — Лучше, чем у этого уёбка. Хотя бы это было правдой. Уёбок лежал бездыханный и походил на жалкую изломанную куклу с глазами из мутного стекла. Его голова едва держалась на остатках цыплячьей шеи. Дима скривился от досады и омерзения, пытаясь не показать, что еле стоит на ногах — так сильно кружилась голова. Он всё никак не мог поверить, что шагнул за край. Что это правда случилось. В куртке доходяги не было документов, бумажника или телефона — вообще ничего. Что дальше? Запрыгнуть в древнюю мамкину ладу, закинув прежде в багажник труп и кровавые тряпки на сожжение. Вывезти подальше в лес. Если его найдут — решат, что загрызли волки. Экспертиза покажет то же. Удобно, чё. Не приебаться, сука. Сука! — Запри за мной дверь, когда я уйду, — велел Дима, вытаскивая из шкафа огромный чемодан на колёсах. Недоубийца, к счастью, был низкорослым и тощим. Почти подростком на вид. Диму затошнило.

▪️ ▪ ▪

Дима смотрел на свои руки. Они всё ещё тряслись. Так и не прекращали ни на секунду с тех пор, как он стал человеком. На адреналине, пока он возился с телом, ему было не до рвущегося изнутри волка — шок позволил практически не думать о нём. Теперь шок спал, и оно всё подступало. Ближе и ближе. Диме хотелось есть, и он знал, что голод этот не утолить ни одним меню из доставки. Съешь он хоть весь холодильник, с припрятанным в морозилке мясом и мешком картошки под буфетом — не поможет успокоиться. Все запахи казались до отвратительного мощными. Он почуял Мирона ещё до того, как тот открыл дверь в квартиру. Мирон замер в дверях спальни на секунду. А потом подошёл к Диме и, присев рядом, попытался его обнять — Дима тут же отшатнулся. Он не мог касаться Мирона после того, что сделал. Не прямо сейчас. Мирон оглушительно пах кровью, прямо как тот парень, за мгновение до… — Всё в порядке, Дим? — спросил он, смотря на димин нос. Наверное, его ноздри сейчас вели себя странно. — Нет, — тут же ответил Дима как есть. — Не в порядке. Я убил человека. Мирон на миг покраснел, будто от удара по лицу, но никак больше не выдал изумления. — Расскажешь? — попросил он тихо. И Дима рассказал ему всё. Мирон молчал недолго после того, как закончил говорить Дима. А потом, покачав головой, ответил решительно: — Он пытался убить твою мать. Ты сделал то, что должен был сделать. Дима глянул на него. Он видел, чувствовал его страх, но также и то, что Мирон твёрдо верит в то, что говорит. — Всё сложнее. Если бы я… — он сглотнул, мотнул лбом, отгоняя новый приступ какой-то ненормальной злобы, скрутившей мысли. — Если бы я застрелил его из пистолета — блять, это одно. Ты помнишь, что я тебе говорил? Я — больше не я. Ёбаное фифти-фифти больше никогда мне не светит. Ты не представляешь, чего мне стоит оставаться таким. И то, это… перед тобой сейчас не я. Не тот я, кого ты целовал утром. И я никогда не буду таким снова. Я зверь. Куда больше, чем мужчина. Мирон ни на миллиметр не отодвинулся от него. Не отрываясь смотрел своими глазищами, и руку протянул, но не положил на него — вряд ли из страха, скорее боясь причинить вред. — Сейчас тебе угрожают не только охотники, Юра или другие волки, — твёрдо продолжил Дима. — Но и я. Я в первую очередь. Тебе нельзя здесь оставаться. Сказать это сейчас, когда другого выхода не было, оказалось так легко… Пусть и очень больно. — Я знаю, ты мне не навредишь, — заспорил Мирон. Дима поморщился. — Кончай эти «Сумерки», я тебя прошу. Я понимаю, что сам втянул тебя в это… — Нет, — Мирон перебил его. — Я втянулся. Ты дал мне выбор. — Дослушай. Мирон. Не только я. Ты для меня не будешь таким, как прежде. Ты пахнешь кровью. Ты пахнешь едой. Блять, едой, — Дима снова поморщился, зло усмехаясь. — А не моим парнем. Тебе нужно уезжать обратно в Питер. К родителям и Чапаеву, туда, где безопасно. Пока не поздно. — Исключено. Я тебя не оставлю. Диме отчаянно хотелось его, упрямого умника, к себе прижать и не отпускать, но в то же время он дико, ужасно злился. К злости волчьей добавилась человеческая, и это было мучительно. И ему было так горько. Мирон всё это время помогал ему видеть лучшее в себе, он стал его стаей, был поводом не раскисать и сражаться за что-то кроме себя. Мирон мог бы стать членом его семьи, если бы не те ублюдки. Он любил Мирона. И продолжал любить. И именно поэтому был обязан вышвырнуть его из своей квартиры и жизни. — Тогда… пошёл на хуй, — бросил Дима желчно. — Меня заебало твоё упрямство. И ты заебал. Уходи, пока и правда не пожалел, что связался со мной. Говорю последний раз, кусок мяса. Вали. Мирон хмыкнул. — Очень хуёво врёшь. — Очень хуёвый ты сам. Дима не знал, что ещё добавить. Как убедить его. Как убедить себя, чтобы звучать убедительно. Волк внутри рвался и метался по углам это хлипкой клетки, и Дима, на свой страх и риск, открыл её дверь и перекинулся. Желание погрызть Мирона вмиг стало просто нестерпимым, и он зарычал — так, что Кнут, жалобно и испуганно заскулив, спрятался под кроватью. Мирон тоже невольно отшатнулся. Наконец-то. Дима посмотрел на него в упор глазами зверя, и, возможно, в его взгляде было нечто такое… Что заставило Мирона встать. — Хорошо. Побудь наедине с собой. Но это не конец. Он говорил твёрдо, напустив на себя спокойствия, уверенно говорил, но было что-то и в нём, в том, как он переменился, как смотрел и держался, что Дима почти уверился — он не вернётся. Если Мирон не понял, во что вляпался, до сих пор — то скоро поймёт. Главное, чтобы не было поздно. Каких неебических трудов стоило не вонзить зубы в кожу Мирона, наслаждаясь её запахом и теплом. Или не схватить его, подмяв под себя, только бы не позволить уйти, оставить рядом, не отпустить. Даже если попросит. А дерьмо только начиналось.

▪️ ▪ ▪

Мама смотрела на Диму сухими, но опухшими и всё ещё красными глазами, когда он протянул ей Кнута в переноске, прежде чем усадить в машину и сесть самому. Они собирались к Коле, тот дал добро. Славный парень… хоть и дебил. — Я тебе его поручаю, — напомнил Дима, уже сидя на водительском. — Заботься о нём. Корми. Гуляй. Не вздумай бухать. — Я не буду, — ответила мама всё ещё искорёженным сиплым голосом, а потом вновь поймала его взгляд — в зеркале заднего вида. — Если бы я не начала в своё время, могла бы быть сильнее сейчас. Я смогла бы защитить себя сама, а не лежать, как половая тряпка, пока мой сын рискует собой. Это меньшее, что я могу для тебя сделать, сынок, но разве ты сам хочешь расставаться с Кнутом? Он же будет скучать. — По тому, чем я стал, вряд ли будет. Это было правдой. Он еле поймал Кнута, чтобы усадить в переноску — пёс панически боялся его нового запаха. Ему тоже будет безопаснее подальше от Димы. — Не говори так о себе, — покачала головой мама. — Ты сильный. Откатишься обратно. — В том-то и дело, — Дима горько хмыкнул. — Сильным откатиться сложней. — И всё-таки ты особенный. — Это почему? — Даже сейчас ты заботишься о других больше, чем о себе. Мне нужно брать с тебя пример. И я буду. Забавно — раньше Дима не замечал за собой свойства заботиться об окружающих больше, чем о себе. А может, случаев не подворачивалось? Была ли теперь разница? За окном мелькали унылые городские пейзажи — серый задымлённый город под грязным снегом. Кособокие дома по бокам от разбитой и размытой в хлам дороги, короткие голые деревья — больные и чахлые. Ебучая зимняя сказка.

▪️ ▪ ▪

Дима вновь был один. В квартире было пусто, как никогда за последнее время. Как никогда вообще — не слышно было больше ни собачьего дыхания, ни мелких шагов и биения тугого, как кнут, хвоста по всему, что под него попадётся. Так же пусто было в душе. И он наконец разрешил себе дать волю чувствам. Обратившись в волка, он жалобно, надрывно завыл. А смолкнув, тут же услышал грохот — сосед колотил по батарее. — Эй, заткни свою шавку! Диме стало так обидно за Кнута, что он, вмиг обернувшись назад, ёбнул по батарее ногой и заорал в ответ что есть мочи: — Себе рот хуем заткни! В этот же самый момент кто-то постучал в дверь. А Дима отчётливо почувствовал запах другого оборотня — хорошо ему знакомого.