С волками жить

Ощущение собственного бессилия — одна из самых гадких вещей на свете, об этом Мирон знал не понаслышке, а потому старался его избегать — а если избегать никак не выходило, то приходилось бороться. Бороться со сторонним мнением, с чувством страха, с желанием перевести тему. Как-то раз даже с мамой пришлось — в вечер перед самым отъездом, когда она всё повторяла подрагивающим голосом, мол, ты не спеши, Мироша, подумай, зачем тебе в эту глушь, у тебя здесь такие возможности… Страшно было, и страх, раскрывая объятия, завлекал в тёплый парализующий кокон — какая-то предательская его часть так хотела остаться, но он не остался. И ни на мгновение не пожалел об этом. Он не жалел, когда затрагивал на уроках темы, которые директрисе, Татьяне Николаевне, казались неприемлемыми, но в то же время могли помочь ученикам и ученицам — кого поддержать, а кого навести на верную мысль. Он не жалел, когда вступался за тех, кого шпыняли, даже нарвавшись пару раз на угрозы от особо быдлявых родителей юных задир — когда пробуешь быть смелым, делая над собой усилие, а затем с удивлением сознаёшь, что у тебя неплохо получается, "подсаживаешься" очень быстро. Особенно когда понимаешь, что борьба того стоит, а уж это Мирон всегда понимал. И сейчас — как никогда ясно. Начав отношения с оборотнем, Мирон в очередной раз проявил смелость, но дело было не только в желании доказать себе что-то — по сути, дело-то вообще было в Диме. Дима стоил любого риска — он был настоящим во всех своих проявлениях, волнующих и трогательных, дурашливых и серьёзных. Неведомое существо, без преувеличений сказочное, но в то же время понятное и родное для Мирона вдоль и поперёк. Дима спал на боку, утыкаясь носом Мирону в плечо, огрызался вслух на неугодные комментарии в инсте, по его глазам всегда было ясно, когда он смущён или обеспокоен, и он весь, волк или человек, стоил борьбы за него. Только как сейчас его в этом уверить? Сегодня Дима переступил черту — он убил человека, и это, безусловно, ужасно, вот только Мирон, представляя себя на его месте, осознавал, что поступил бы так же — если бы кто-то пытался убить его маму, кого-нибудь из ребят, Диму… Эти люди не просто знали, на что шли — они беспощадные и беспринципные убийцы, уже причинившие Диме и его стае огромную боль. Стая… Интересно, есть ли возможность связаться с кем-то из них? Дима вряд ли пришёл бы в восторг от такой затеи, но ничего другого не остаётся — чтобы лучше представлять, чем можно помочь волку, оказавшемуся в такой же ситуации, как Дима, Мирону необходима помощь других волков. Раз они могут становиться всё "человечнее", бросая охотиться и подавляя звериную сторону, должны существовать способы вернуться в прежнее состояние — или хотя бы к нему приблизиться. Оборотни точно знают об этом больше, чем может знать Мирон Янович Фёдоров, посвящённый в их тайны не так давно. Одно ясно — оставлять Диму наедине с собой надолго нельзя. Мирон и не собирался.

▪️ ▪ ▪

Уже около дома Мирон с тоской осознал, что оставил зарядное устройство в учительской. Бесцельно торчать в квартире, где он уже некоторое время не жил, впрочем, не так уж и хотелось, да и путь до школы был не таким уж долгим. Поздоровавшись с вахтёршей и повесив куртку на расшатанный крючок, Мирон направился в сторону столовой по белому коридору с низким потолком — было поздно, и по пути ему никто не встретился. Возле столовой, уже закрытой, ютилась учительская — небольшое помещение, где не было ничего, кроме рабочих столов и кресел — повёрнутые лицевой стороной к окнам и стенам, они образовывали что-то вроде буквы «П» — очевидно, для компактности. Первое, что бросилось Мирону в глаза, когда он толкнул дверь, это ужасная татуировка в виде ружья с больно уж бугристым прикладом, будто у набивающего в какой-то момент задрожала рука — может быть, от смеха, если это был человек, не лишённый самоиронии. Рука с татуировкой-ружьём лениво гуляла по узкой спине в белом свитере. По копне светлых волос, выбившихся из заколки-крабика, Мирон без труда узнал Светлану Александровну — она целовала мужчину, сидящего на столе напротив двери. Её рука лежала на его бедре. Они отшатнулись друг от друга как ошпаренные, когда Мирон Янович выразительно прокашлялся. Лицо Светланы Александровны тут же вспыхнуло, а отец Ангелины, которого, вроде бы, звали Валентин, не успел осознать всю неловкость ситуации и посмотрел на Мирона растерянно, даже чуть сердито. — Мы… — начала оправдываться Светлана. — Не нужно объясняться, — прервал её Мирон, глядя на мужчину. — Я бы хотел поговорить с вами. Наедине, если можно, — он снова перевёл взгляд на коллегу, которая, всё ещё растерянная, нашла в себе силы насупиться, сложив руки на груди. — Если это касается нашего… поведения, тебе следовало бы поговорить с нами обоими, — настояла она. — Или это что-то из разряда "как мужчина с мужчиной"? Мирон утомлённо вздохнул, потирая лоб. — Это из разряда "как двое людей, которые хорошо знают Гелю и неравнодушны к её чувствам". Валентин поднялся со стола, глядя уже не удивлённо, а обеспокоенно, и подошёл к Мирону. — Я слушаю, Михаил Янович… — Мирон, — хором поправили его Мирон и Светлана Александровна, которая затем, нервно улыбнувшись, кивнула и вышла из кабинета. Продолжил Мирон, к своему облегчению, уже один: — Послушайте, я не хочу читать вам нотации — ваша личная жизнь это только ваше дело. Но меня беспокоит состояние Гели — в последнее время она очень часто грустит. Я знаю, что сейчас она становится на путь, по которому хотела бы идти дальше, и для этого у неё есть всё необходимое — кроме уверенности в себе. — Да, — охотно согласился Валентин. — Она у меня поэтесса. Гордость, так и сквозящая в его тоне, приятно удивила Мирона. — Хорошо, что она с вами делится. Ей нужна поддержка, и было бы лучше, если бы она меньше времени проводила одна. Уж не знаю, насколько у вас всё серьёзно с моей коллегой… Если вполне, то, возможно, вам следует совместить эти две немаловажные части вашей жизни. Что скажете? Валентин опустил взгляд в пол, как провинившийся школьник. — У нас всё серьёзно со Светкой, да и длится уже полгода, — ответил он тихо. — Я бы хотел рассказать Геле и проводить больше времени втроём, но это может быть… сложно. Если вы понимаете. Как ни странно, Мирон понимал. Он же не раз представлял себе, как познакомит родителей с Димой, Диму с родителями… Терялся, но сознавал, что это необходимо. И крайне важно. — Я понимаю, честное слово. Ей это может не понравиться, вас это может огорчить — в некоторых случаях это почти всегда неизбежно. Но что есть, то есть — а с тем, что есть у вас, вам, откровенно говоря, повезло. Осталось сохранить это, добиться целостности — Светлана, как взрослый человек и ваш партнёр, должна вам помочь. И главная ваша задача — позаботиться о том, чьё благополучие напрямую зависит от вас. О своей дочери. — Спасибо, Мирон Янович, — Валентин кивнул с почти очаровательной решительностью и крепко пожал руку, протянутую ему Мироном. — Вы правы. Мне нужно было это услышать. Мирон улыбнулся. — Если будете сомневаться в чём-то, лучше не торопитесь — поговорите со мной. — Конечно. Вы, я вижу, человек знающий… — Человек доёбчивый, — поправил Мирон себе под нос. — Простите, что? Не расслышал. — Не берите в голову. Всегда рад помочь вам и Геле. Что ж, не буду вас задерживать… — До свидания, Мирон Янович. Ещё раз спасибо. Валентин неуклюже переступил с ноги на ногу, виновато, но тепло улыбнулся и вышел, напоследок аккуратно закрыв за собой дверь. Да уж, ну и денёк. Всё ещё недоумевая, Мирон подошёл к столу, на котором недавно сидел отец Гели — задвинуть ящик, видимо, выдвинутый то ли в порыве страсти, то ли при попытке встать. Это был стол Виктора Олеговича. Из-под вчерашней газеты торчал край чёрно-белой фотографии, что моментально привлёк внимание Мирона. Он бы ни за что не стал рыться в вещах коллеги, если бы изображение внезапно не напомнило ему воротник куртки из искусственного меха — прекрасно ему знакомой куртки… К своему большому удивлению, он не ошибся. Фотография была сильно пиксельной, будто её сделали издалека, а затем приблизили и распечатали нужный фрагмент — судя по качеству чёрно-белой печати, проделали это на местном дышащем на ладан принтере. На ней были Дима с Мироном у школы — первый улыбался, лица второго же не было видно, поскольку он стоял к загадочному фотографу спиной. Мурашки побежали по спине Мирона, вопросы и догадки теснили друг друга — и именно в этот момент дверь скрипнула. Мирон чудом успел задвинуть ящик и сунуть фотографию в карман толстовки. — А, Мирон Янович, — послышался хорошо знакомый радушный голос. — Надо же, как вы задержались сегодня. Он не звучал удивлённо. Мирон обернулся, натягивая улыбку и радуясь тому, что его стол расположен рядом со столом Виктора Олеговича, вплотную к нему — следовательно, то, что он ошивается возле него, вряд ли выглядит странным. — Наша служба и опасна, и трудна, — покивал Мирон. — Раз уж вы здесь… Мне неловко просить вас о помощи, и всё-таки вы бы мне очень пригодились в одном простом и нудном деле. — В каком же? Виктор Олегович вздохнул. — Видите ли, завтра ко мне приезжает сын. Представляете, в родной город — столько лет спустя, чтобы встретить со мной праздники. Большая радость, да только мне, дураку старому, неспокойно — хочется съездить на станцию, расписание посмотреть, в интернете же его вечно меняют, мне убедиться надо… — он покачал головой, посмеиваясь, словно над собой. — Я зрению своему не доверяю в темноте, а вы знаете, как оно на станции — таблички эти на платформе с крохотным шрифтом, а будка, видать, уже не работает. Может, вы мне составите компанию, Мирон Янович? А я вас после сразу до дома довезу. Пожилым людям нередко свойственно всё перепроверять — кроме того, зачастую им бывает попросту одиноко, отсюда и странные просьбы куда-нибудь с ними сходить, посидеть, чем-нибудь подсобить. Только это всё не о Викторе Олеговиче. Не о человеке, что кровью и по́том освоил за вечер электронный журнал, не желая просить никого о помощи. Не о человеке, что очень уверенно пользуется смартфоном и переписывается с сыном чуть ли не каждый день — как он может не знать, когда тот приезжает? Виктор Олегович не чудак и не милый старик, каким хочет пытаться казаться сейчас. Здесь явно что-то не так, и единственный способ выяснить, что — сделать вид, что повёлся. Мирон не хотел и дальше оставаться бессильным перед угрозой, нависшей над Димой и его близкими. Он был готов рискнуть. — Без проблем, Виктор Олегович, у меня как раз выдался свободный вечер.

*****

Мяться у двери не имело смысла, как бы ни хотелось помедлить, приводя дыхание и мысли в порядок. Виктория намеренно постучалась в дверь как можно настойчивее, чтобы отрезать себе путь к мнимому отступлению. Дима открыл дверь, преградив ей путь за порог. Пахло от него крепко, пьяняще, почти что невыносимо — густой, жаркий, душный запах отдалённо напоминал запах человека, охваченного лихорадкой. — Господи, Дима… — невольно выдала Вика. — Я не хочу говорить об этом. — Я не прошу тебя говорить со мной, я… уже знаю, что произошло, — она прошла в прихожую, так как Дима всё же отошёл в сторону, прикрывая за ней дверь. — Коля мне рассказал. Про тебя, про твою маму… Мне очень жаль. Дима досадливо фыркнул. — Пиздливый Коля. — Он беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся. — Ты пришла, чтобы сказать мне об этом? Вика с трудом отняла руку от воротника пальто, который нервно теребила с того момента, как поднялась на этаж. — Нет. Я пришла, чтобы попросить тебя о помощи. Юра пропал. Взгляд Димы не изменился — остался небрежным и колким, разве что стал чуть насмешливее. — Может, он заебался, что ты из себя строишь мамку, и убежал куда-нибудь подальше от тебя. — Боюсь, что нет, — Вика начинала злиться, хоть и старалась перебороть себя — не хватало ещё поцапаться с Димой с учётом всего пиздеца, что творится сейчас. — Мне недавно позвонил Русик. У него сегодня смена в баре — по его словам, к нему подошла компания людей и начала с ним болтать, а неподалёку пил Юра. В общем, Юра к ним сам подошёл, начал какой-то разговор, потом с ними ушёл, теперь трубку не берёт уже полтора часа… Надо у Русика расспросить обо всём вживую, а то я половину того, что он говорил, не поняла. Как бы там ни было, согласись — это не особо похоже на Юру. Уходить хрен знает куда с незнакомыми… людьми. Буквально людьми. Дима помрачнел, настораживаясь. — Ну, соглашусь. И что дальше? — Я понимаю, — продолжила Вика, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, — ты зол на Юру после всего, что он сказал и сделал, но ведь нельзя его так бросать. Вы с ним… — Нет, — перебил Дима нетерпеливо. Он снял куртку с вешалки. — Я спрашиваю, что дальше. Каков наш следующий шаг.

▪️ ▪ ▪

Машина, за руль которой Вика обычно садилась раза два за полгода, сегодня пришлась очень кстати. Почти всю дорогу они молчали, хотя хотелось задать Диме столько вопросов… Хотелось вдыхать и вдыхать его новый насыщенный запах, но ведь не время сходить с ума — и дай бог, чтобы время это никогда не настало. Вика стиснула зубы. От давних, пусть безнадёжных, чувств избавиться не так просто, но вовсе не они беспокоили её сейчас в первую очередь. Дима подал голос раньше, чем она осмелилась заговорить. — Кто-нибудь ещё знает про Юру? Колян? Вика покачала головой. — Я ему не рассказывала. И Русика сразу попросила ему не звонить. У него твоя мама, родители в возрасте — пусть будет с ними, пока мы не разберёмся. — А юркина паства? — он не усмехался и говорил так, словно знал ответ заранее. — Ты сам понимаешь — большинство искало у него защиты, а не наоборот. Да и в это тревожное время все они куда больше озабочены безопасностью своих семей. — Или собственной. — Или собственной, — подтвердила, вздыхая, Вика. — Не всё, что мы переняли от людей, пошло нам на пользу — волки стали слабее, когда утратили понимание того, что мы — стая, и долг каждого — защищать своих. Но ты ведь со мной? — Мне уже терять нечего, — Дима отвернулся к окну, и на миг его профиль выхватил яркий свет уличного фонаря. Он добавил отчётливо, хоть и вдвое тише: — Но я не хочу терять брата. От его слов разом сделалось и тепло, и горько. Почему всё становится лучше, когда совсем идёт по пизде? Сейчас Диме плевать на обиды, он постарается — ради Юры и их покойного отца. Это не он помогает Вике — она должна сделать всё, что в её силах, чтобы помочь ему.

▪️ ▪ ▪

Русик нервно перебирал вилки в стакане. — Трое мужчин и одна женщина — я их, кстати, никогда раньше не встречал. На вид обычные, пили пиво, начали спрашивать, как меня зовут и давно ли я тут работаю. Я всё время с заказами бегал — возвращаюсь к стойке, а они снова с вопросами, ну и так далее. Юра сидел в углу, пил один — он в последнее время часто приходит посидеть, а я стараюсь быть рядом, поддерживать, но только так, чтобы не докучать, — он слегка покраснел. — Я заметил, что он смотрел в мою сторону, когда эти типы сели мне на уши, а потом, стоило мне отойти, сам подошёл к ним — я не слышал, о чём они говорили, но видел, что он что-то весело им рассказывает… Ну, не очень-то на него похоже — да и за минуту до этого он не сказать чтобы был в настроении. Меня Лиза позвала, я отвлёкся, а когда вернулся, он с ними уже шёл на выход. Дозвониться до него не получается. Вика достала телефон из кармана пальто и попробовала сама — в третий раз за вечер. — Не берёт трубку. Чёрт, — подытожила она безрадостно. Руслан встревоженно озирался по сторонам, время от времени останавливая взгляд на Диме — он не решался спросить, как тот оказался здесь вместе с Викой, хоть и явно задавался этим вопросом. Не говоря ни слова, Дима вышел из бара. Было уже темно, и снег в неоновом свете мигающей вывески казался то фиолетовым, то голубым. Дима опустился на корточки в нескольких шагах от двери и взрыхлил его пальцами. — Иди сюда, — окликнул он Вику и протянул ей руку — она, осторожно взяв его за запястье, поднесла её к лицу и вдохнула запах. — Юркина кровь. Я этот запах с детства помню — он в пиздючестве без конца то колени драл, то локти. Ни с чем не спутаю. Здесь его по голове ударили и затолкали в машину. Эти обмудки ещё с открытым окном ехали, курили. Запах слабеет — и будет слабеть дальше, но я взял след. Надо ехать сейчас. — Я должен быть с вами, — проговорил Руслан севшим голосом. — Если бы я что-то сделал тогда, как-то встрял… — Нет, — резко прервала его Вика. — Ты должен быть с бабушкой, ей опасно оставаться одной. Что бы ни происходило с Юрой, он бы сейчас со мной согласился. Мы справимся, Русь, иди. Когда парень, взглянув напоследок беспомощно и растерянно, вернулся в бар, Дима вздохнул. — Ты тоже домой иди, только дай мне ключи от машины. — С чего бы? — Нам драться придётся. Их там точно больше, чем четверо. Одними когтями никогда не обходится, и в этот раз точно не обойдётся — сколько ни убеждай себя, а когда тебе в нос бьёт запах разозлённого, как собака, но испуганного до усрачки мудака, тебе не до стратегии, поверь мне. Ты станешь такой же, как я, Вик. Так хочется голову потерять по заветам Юры? Вика шагнула к нему, взяв за локоть. — Ты не думал о себе, когда бросился защищать мать, — ответила она, подавив невесёлый смешок. — У меня нет другой семьи, кроме стаи. Ты просто не можешь лишить меня права спасать Юру и прикрывать тебе спину, чего бы мне это ни стоило. Это моя ответственность и моё дело. Так что не будем терять время, ладно? Дима посмотрел на неё как-то странно, одновременно пронзительно и отрешённо, после чего кивнул. — Хорошо. Садись за руль, я укажу дорогу.