С волками жить

Виктор Олегович водил старенькую белую «Оку» — Мирон видел похожую в Питере лет пятнадцать тому назад, и та уже выглядела полуживой, но за этой явно хорошо ухаживали. В голове, видимо, на нервной почве, так и этак вертелась шутка про Око Саурона, но Мирон не был уверен в том, что Виктор Олегович поймёт игру слов. Ещё меньше он, впрочем, был уверен в том, что сейчас подходящее время для шуток. Путь от школы до станции занял минут двадцать — по пути почти не встречалось других машин, магнитола заливисто мурлыкала что-то на французском, а Виктор Олегович рассказывал забавные истории из своей учительской практики — обычно предельно внимательный к его словам, Мирон слушал вполуха. Хотелось написать Диме, предупредить, да вот только о чём? Надо вызнать, прежде чем бить тревогу. На станции не было никого — ни ожидающих поезда замерзающих людей, ни нетерпеливо бродящих по платформе встречающих. Только тусклые фонари, тёмные рельсы и прогрохотавший мимо грузовой поезд. Виктор Олегович поглядел на расписание, для верности подсветив его фонариком с телефона, сверился со своим скриншотом и удовлетворённо кивнул. — Вот и всё, Мирон Янович, — подытожил он. — Впрочем, не побыть ли мне наглецом, раз уж я уже вас во всё это втянул? У меня здесь дача неподалёку — сын в детстве любил приезжать туда зимой, снеговика лепить на участке, наряжать нашу собственную ёлочку живую. Вот я и думаю — дверь-то наверняка примёрзла к косяку, надо открыть её, а ещё растопить печь, всё в божеский вид привести… Может, вы мне поможете сына порадовать? А я бы вас чаем угостил и дал право туда приезжать когда вздумается — хоть с друзьями, хоть одному… Тут Мирон уже потерял всякое терпение — чего угодно ждал, но не настолько нелепых уловок. — Виктор Олегович, — нахмурился он, сунув руку под расстёгнутую куртку (вот Дима бы отругал его, если б видел), и вытащил сложенную пополам фотографию. — Как это понимать? По лицу коллеги пробежала тень, которая, впрочем, тут же сменилась какой-то судорожной прохладной улыбкой. — Я же вам так и не рассказал, Мирон, что случилось с моим сослуживцем. Мирон напряг память. А, точно… — Вы правда считаете, что сейчас подходящее время для этой истории? — Самое подходящее, — кивнул Виктор Олегович, а сам тоже запустил руку под куртку. — Мы были вдвоём — никого вокруг, только лес, холод жуткий — говорить было неохота, потому что даже слюна на губах едва не замерзала. И тут этот зверь откуда ни возьмись, из-за спины — перемахнул через меня, зарычал… Я опомниться не успел, как он Федьку схватил зубами, один раз мотнул, как тряпичную куклу — розовый снег плывёт перед глазами, кричу, надрываясь, и сам себя не слышу. Я в эту тварь целую обойму выпустил с расстояния в полтора метра — даже не взвизгнула, но хоть спугнул… Федя не был мне приятелем, но его страшная, бессмысленная смерть потрясла меня — знал бы я, как мне тяжело будет жить после, в страхе перед необъяснимым, когда все мои попытки рассказать о чудовище, которое не брали пули, оборачивались тем, что люди высмеивали меня. Или начинали остерегаться, — он запрокинул голову, глядя на снежинки, искрящиеся в фонарном луче и всё так же устало улыбаясь. — В какой-то момент я почти убедил себя, что додумал часть страшной истории. Жизнь налаживалась, у меня на глазах рос сын, но однажды я выпил с коллегой, и даже не вспомню сейчас, кто из нас затеял ту ссору… Зато помню то, как в разгаре драки он вдруг надавил на меня весом, превосходящим его вес во много раз. Я увидел перед собой огромного волка, как будто стал явью мой давний кошмарный сон — этот волк был даже крупнее того, который загрыз на моих глазах Федю. Я выхватил перочинный ножик, сломал лезвие о его бок, а затем на удачу, от безысходности, попытался всадить ему лезвие в глаз — оцарапал его, и он взвыл. Ничего из того, что дальше было, не помню. Как видите, я остался в живых, и какую же он допустил ошибку, позволив мне жить! Фатальную, я бы сказал. При следующей нашей встрече я сделал вид, будто ничего не помню о нашей драке, даже поинтересовался, что произошло с его глазом, чтоб быть убедительным, а сам долгие годы о нём вызнавал, следил, всё готовился к главному делу своей жизни… — К охоте на волка? — уточнил Мирон холодно, надеясь, что в его голосе сквозят ироничные нотки, пусть напускные — только бы скрыть волнение. — На волков. Я уверен, вас это не удивляет. Меня же сперва понимание того, как много чудовищ живут в нашем городе, не просто удивило — ужаснуло. Сперва я хотел сбежать со своей семьёй, только разве возможно сбежать от судьбы? Неспроста я второй раз в жизни столкнулся с оборотнем нос к носу и выжил. Мне предстояло вытравить этих тварей из города, как крыс. И не только я горел этой идеей — на охотничьих форумах в интернете мне удалось найти тех, кто, как я, сталкивался с той же напастью. Некоторые из них уже убивали их, другие только от них страдали — как вот Володя Паршиков, пролежавший в психушке три месяца после чудом пережитого нападения. Эти звери хитры, они прячутся среди нас, пользуются своим положением, но ведь и мы не лыком шиты, Мирон Янович. Мы, я и эти неравнодушные люди из других городов, наконец собрались вместе и даём им отпор. Правда, мне хотелось, чтобы к приезду сына город был чист, но увы… Он приедет в разгаре войны. Удивительно — Виктор Олегович говорил об убийствах так буднично, будто бы речь и впрямь шла об истреблении агрессивных животных, а вовсе не о людях, с которыми он здоровается где-нибудь во дворе каждый день. Даже к больным бешенством псам многие люди относятся куда гуманнее. Страшно даже представить, что город сейчас кишит такими, как он — теми, для кого Дима и ему подобные не заслуживают сострадания. Изображать недоумение было бессмысленно, да и не хотелось. В груди, вопреки декабрьскому жгучему морозу, бушевал огонь, требующий выхода. — Вы называете эту бойню войной? — не скрывая отвращения, уточнил Мирон. — Вы делаете всё возможное, чтобы не дать им постоять за себя, друг за друга… — Я знаю, как вы относитесь к ним, — Виктор Олегович кивнул на фотографию, которую Мирон по-прежнему стискивал в кулаке. — Я знаю, что вы дорожите одним из них, но, скажите, вы видели оборотня, голодного и злого настолько, что он готов растерзать вас на месте? Вы видели, как они рвут нас на части? Для них мы — добыча, — он тяжело вздохнул, потерев висок, будто объяснял нерадивому школьнику элементарные правила пожарной безопасности. — Вы очень умный человек, Мирон Янович, и я вас за это уважаю. Мне будет досадно, если вы встанете у нас на пути — мы не убиваем людей, но вы можете попросту не оставить нам выбора… Я предлагаю вам… Нет, я настаиваю, Мирон Янович. Настаиваю на том, чтобы вы поехали со мной сейчас же. Я покажу вам, какими опасными и кровожадными бывают эти твари, когда их не волнует ничего, кроме сохранности собственной шкуры. И я позволю вам сделать выбор между людьми и ими. Раз уж вы знаете об оборотнях, вы либо с нами, либо стоите у нас на пути, — шаг навстречу Мирону заставил того отпустить назад. — Вы мне нравитесь. Очень напоминаете мне моего Олежку, я говорил? Он такой же начитанный, эрудированный парень, светлая голова. Когда он приедет и присоединится к нам, вы поможете ему освоиться — вы без труда найдёте общий язык, если, конечно, сделаете правильный выбор. А теперь вернитесь в машину, пожалуйста. Мирон успел с изумлением осознать, что человек, с которым он так часто беседовал за чашкой чая, всё это время был нездоров — прежде чем перехватить кисть руки, выудившей пистолет из внутреннего кармана куртки. Ситуация не позволяла думать, хотя борьба, завязавшаяся на скользкой от льда платформе, была недолгой — Виктор Олегович оступился и, бессмысленно взмахнув обеими руками, как дирижёр, упал навзничь, к счастью, не на рельсы, а с противоположного края платформы, в чёрные сухие кусты. Мирон закусил губу до солёного привкуса во рту. Снег всё падал и падал, серый, как пепел, в луче фонаря.

▪️ ▪ ▪

Виктор Олегович был без сознания, но дышал. Неуклюже разблокировав телефон его пальцем, Мирон вызвал скорую — не назвался, не объяснился (нервное «тут человек упал»), торопливо отключился и сунул в карман куртки пистолет, а ещё ключи от машины — хорошо, что додумался надеть перчатки, прежде чем хватать чужой телефон и лезть в чужой пуховик. Хорошо, что на хлипкой станции не установлены камеры — нет, это ужасно, конечно, но только не сейчас, когда ему так отчаянно необходимо время, чтобы хоть что-то успеть предпринять. В багажнике машины Мирон обнаружил два ружья — неудивительно. Больше его встревожила находка с заднего сидения — на первый взгляд, вроде бы, ничего примечательного, тёмно-красная шапка грубой вязки, вот только Мирон хорошо её помнил. Она лежала на снегу, странно напоминающая кровь, пока Диму и Юрия оттаскивали друг от друга. Мирон помнил свою неуместную и тупую ассоциацию с «Красной Шапочкой», горящие серые глаза и перекошенное от злости и боли лицо. Жуткая догадка пронзила его. Нельзя было терять ни минуты. Старый и почему-то слегка битый GPS-навигатор быстро пришёл в себя. Нажав на лупу, Мирон набрал «дача» и выбрал сохранённый маршрут. Повезло. «Ока» тронулась с места, и вскоре платформа осталась позади вместе с Виктором Олеговичем и всем тем, что произошло на станции. Мирон всё звонил и звонил Диме, не жалея остатков заряда, но тот, как назло, не брал трубку.

*****

Дима не чувствовал холода, рвущегося в салон, не чувствовал даже летящих на горячие лицо и ладонь, свешенную из окна, снежинок. Его больше сейчас заботил голод, ставший почти невыносимым в баре, среди людей, но он успокаивал себя тогда — и сейчас — мыслью о том, что скоро ему представится возможность хорошо поживиться. Вдыхая носом колючий морозный воздух, он отдавал короткие распоряжения: дальше, дальше, притормози — сейчас налево. Волчий, блять, навигатор. Он краем глаза видел — Вика то и дело бросала на него странные взгляды. Спустя минут десять молчания она спросила наконец: — Ты говорил, что тебе уже нечего терять. А как же Мирон? — Обойдётся без меня, — отмахнулся Дима. Вика постучала пальцами по рулю. — Что ж. Я надеюсь, ты хорошо его так послал. Настолько хорошо, что он больше не вернётся и ни о чём не пожалеет. Дима усмехнулся, устало злясь. Вроде бы он вне себя от голода и рвущейся на волю силы, так какого хуя так больно? — А ты что, до сих пор так меня трахнуть хочешь? Вика посмотрела на него с нечитаемым выражением и ответила, тихо и грустно: — Нет. Я просто вам очень сочувствую. Прозвучало это искренне. Было искренне — ложь Дима почувствовал бы сейчас, отыскал бы в мелких колебаниях тона, в неровном дыхании, запахе. Он решил ответить такой же искренностью: — Спасибо. На какое-то время он замолчал — длинная трасса без поворотов это позволяла. Смотрел на снег, белыми мухами мелькающий за окном на фоне мутно-чёрного неба. Сейчас, перед грядущим замесом, уже ничего не имело значения — наверное, потому и говорить обо всём проще как есть. И Дима задал вопрос, ответ на который, как ему всё это время казалось, его никогда не интересовал: — А всё-таки. Почему я, а не Юра? — Тебе хочется комплиментов? — с раздражённой усмешкой поинтересовалась Вика. — Сейчас? — Нет, — Дима покачал головой. — Я просто пытаюсь тебя понять. Вика пожевала губу нервно, медля, а потом всё-таки сказала: — Ты для меня особенный. А почему Мирон? — То же самое, — Дима нахмурился. Он смотрел на Вику пристально и вспоминал, как она с детства прикрывала его жопу перед отцом. Как мирила их Юрой. Она не отворачивалась от него, Димы, даже когда он вёл себя как полный мудак. Почему-то всегда относилась с пониманием, будто видела через пренебрежение его боль и одиночество. Диме хотелось бы сказать ей сейчас что-то хорошее. Хотя бы частично выразить свою запоздалую благодарность, но вместо этого он произнёс: — Скоро нам обоим будет уже всё равно. Вика сверкнула глазами в полутьме. — Ты хочешь этого? Дима, с того момента, как убил человека, ощущающий, как внутри него что-то мечется и рычит, голодает, но крепнет, по-прежнему тосковал по Мирону, хотел увидеть его хоть на минуту перед тем, как потерять рассудок, крепко прижать к себе. По-прежнему скучал по Кнуту, а ещё думал о маме — как она справится с тем, что он перестанет быть собой и либо погибнет, либо рванёт в лес, где волкам самое место, чтобы охотиться до конца своих дней? Он думал об Алексее — и то, что боль по нему утихнет, вытеснится волком, казалось предательством. Какие они неебически сложные — человеческие чувства. И нужные. — Нет, — признался он со всей честностью. — А ты? — Я не знаю, — едва слышно ответила Вика. Он потянулся к ней, взял за плечо, но она не повернула голову. Дальше они ехали в тишине, нарушаемой только редкими командами Димы. Даже телефон не беспокоил — Дима отключил его после двух пропущенных вызовов от Мирона. Вскоре тёмное окружение за окном сменилось с заснеженных полей на дачные пейзажи.