Ресторанчик «ТА»

      Феликс не в первый раз ловит себя на мысли, что то, как растягиваются в улыбке губы и начинают издёвкой сверкать зрачки у хитрожопого Минхо, его раздражает. Вот и сейчас как и в тот раз встретившийся на пороге ресторанчика альфа заставляет лишь закатить глаза. К счастью, всё его внимание направлено на Чана, который, в свою очередь, откровенно делает вид, что не замечает ничего и никого, и максимально заинтересованно ищет ключи от дверей, оттого Ли-старший делает какие-то свои выводы, вновь улыбается по-дебильному и, как ни в чём не бывало, начинает рассказывать Ликсу о том, как ему снились моржи прямо у него в квартире и как он их с помощью почему-то лопаты пытался выгнать. Феликс же из всей это болтовни понимает, что ничего ему не снилось. Ничего плохого, ничего хорошего. Немного непривычно, но так хорошо, потому что Чан рядом всё это время был и утром смешно часто зевал и потирал заспанные глаза. Омега улыбается, когда вспоминает, как Бан прокомментировал, что диван стал не таким удобным, как был, когда тут жил он, как альфа пытался приготовить из малочисленных продуктов что-то вкусное и сытное, бубня что-то о том, что то, что Ликс такой тощенький неудивительно, с таким-то количеством еды. Приятно неимоверно от того, что вышли они из одной квартиры, одного дома и вместе ехали в одной машине, а Чан ещё перед выходом самый ласковый поцелуй подарил. Это утро можно было назвать добрым. Этому утру даже конкурентов сыскать нельзя было. Минхо со своими шуточками и слишком острым взглядом, правда, ложка дёгтя, но и его вытерпеть можно. Он тут, видимо, чтобы Ликс точно знал, что счастье его это не сон, а самая потрясающая реальность. Спасибо отцу, что отправил его сюда.

***

      Отношения их долго скрывать не приходится. Минхо на поболтать горазд, даже если информация не проверенная ни разу, но в своей дедукции альфа уверен, поэтому треплет Чонину и Сынмину языком на право и на лево, а потом ещё и Хёнджина, зашедшего пообедать, от себя не отпускает, пока не наобнимается и пока всё не расскажет. Тот шипит ему, что вообще-то говорить об этом раньше, чем сама новоиспечённая парочка, не красиво, но после сам уже Ликса, который жалеет, что у Хвана доступ на кухню есть — его вредный пропуск тут работает —, вопросами засыпает. Чан убежать успевает от вопросов всех омег на работе, подмигнув Ли, и прошебуршав быстро: — Вы с Хёнджином подходите друг другу больше, чем я думал, — Минхо, когда мимо альфы пробегает. В ответ тот самодовольно фыркает. Естественно, думает. Ещё пара недель проходит довольно быстро. Ликс получил зарплату, успел отправить ещё несколько сочинений, из-за которых спал мало, положил все деньги, которые откладывает на карту, и жил спокойно и вполне припеваючи, горя не знал, зато вот любовь очень даже. В мыслях иногда проскакивало, что отец явно не такого перевоспитания хотел, но выходит то, что выходит. Потому что Чан балует его, кажется, ещё больше, чем когда-то родители. Он его на машине возит, за свой счёт, как бы Ли не шипел, не отбивался и не ругался с ним, обещая даже когда-нибудь очень сильно из-за этого обидеться, кормит, на свидания ночные водит и даже браслет-цепочку из белого золота подарил. Ликс тогда глаза распахнул очень сильно, долго пялился, как баран на ворота, на украшение в красивой бархатной коробочке, которую очень терпеливо придерживал всё это время Бан, пока они сидели ночью на лавочке в парке. Феликс ему хотел любимых белочек показать, они даже нашли открытый магазин и купили там орешки, чтобы покормить, но что-то обитатели этого леса в темноте не нашлись и, кажется, появляться и не думали. И так расстроенный Феликс вогнался в ещё большее смятение. — Ты что? Зачем? Нет, нет, я не могу взять. Это же дорого, наверное, ты зачем деньги на такое тратишь? — в итоге потоком негодование вылетело изо рта, и Ликс, чтобы не соблазниться красиво мерцающим под фонарями золотом, отвернулся в другую сторону, глядя в конец дороги. Кроме них никого не было, лишь стрекотали кузнечики и шумел ветерок. Была приятная ночная прохлада и такое же ночное спокойствие, обволакивающее в приятный кокон. Благодаря этой обстановке, омега почти перестал расстраиваться, что белок они так и не нашли, а тут неловкость охватила полностью — Чан не должен тратить на него столько денег. Не обязан. В ответ на эти слова Бан забавно фыркнул. — Ты не можешь отказаться от моего подарка, Ликс, — промурлыкал он, пододвинувшись и протянув свой нос к затылку младшего, что старательно делал незаинтересованный вид. — Я хотел сделать тебе приятно, не обижай меня, — подделывает горечь в голосе, чтобы получить нужную реакцию, и слышит желанный выдох. Уголки губ тянутся вверх. Нахмуренный Феликс нравился Чану ещё больше, даже если готовился недовольно бухтеть о том, что альфа делать чего-то не должен был. — Мне приятно, правда, но меня напрягает то, сколько ты на меня тратишь. Так быть не должно. Я будто твой содержанец, мне это не нравится. В конце концов, мои родители отправили меня работать, чтобы я стал более самостоятельным, а ты им рушишь все планы. Они невзлюбят тебя, а нам этого не надо, — язвил Ликс, всё-равно на Чана не смотрел, но руки своей, которую альфа взял пока тот был занят своими претензиями, не убрал обратно. Чтобы не обидеть. Ну, и потому что действительно приятно. Феликс так точно знал, что его любят, это важно для них обоих. И претензии омеги, Ликс считал, тоже должны быть важны им обоим. — Вот, — старший надел браслет, с удовольствием принимаясь поглаживать лежащую на его бедре ладошку своей рукой, на которой Ликс, чувствующий, как внутри всё буквально таяло от нежности, заметил точно такой же браслет рядышком с тем, из бисера, который он пару недель назад старательно делал своими руками. Теперь у них два парных браслета, и Ли понимает, что такое счастье. — Родителям твоим я понравлюсь, не переживай. Взрослые меня всегда любили, — довольно улыбался альфа, продолжая перебирать пальцы закатившего глаза омеги. — А насчёт тратить... Если тебе настолько это не нравится, я буду тратить меньше, содержанец, — и щёлкнул пальцем по конопатому носу. Они оба знали, что это единственное обещание, которое Бан не сдержит. Но за такое короткое время были у них не только трогательные, но и довольно горячие моменты. Обжигающие до костей, потому что язык Чана в свой рот Ликс впустил раньше, чем планировал. И, если честно, сначала не особо жалел об этом, ведь целовался старший офигеть как, и Ли действительно фигел каждый раз, хотя их и было не особо много. Самый жгучий был, когда они, выпившие пару бутылочек сидра, смотрели то самое шоу на выживание точно также дома у Феликса. В итоге — как это точно случилось омега не помнит — в какой-то момент он оказался под внушительной фигурой Чана, что совсем бессовестно, но всё ещё прислушиваясь к младшему, целовал Ли, разделяя оставшийся осадок напитка во рту на двоих. Сложенный диван не такой большой, но их мало это волновало. Куда там, когда другой сладкий и юркий язык ласкал твой, а сильные руки начинали гладить уже не только талию, как обычно. — Вот так, солнышко, — жарко шептал — но звучало это очень громко — Чан прямо в ухо, когда укладывал омегу удобнее, раздвигая чужие худые ноги. Феликс не мог воспротивиться. Шея, до этого не тронутая альфой, покрывалась лёгкими укусами, и Ликс начинал подрагивать в предвкушении. К своему — как позже понял Феликс именно — ужасу, омега бы не отказал, зайди они гораздо дальше этого, но, словно по канону, у Бана зазвонил телефон, и ему пришлось с глухим рыком оторваться от разомлённого омеги под ним и ответить на звонок от поставщиков. Пока старший разговаривал, Феликс потихоньку начинал приходить в себя, присел, поправил задравшуюся чужими усилиями, желанием дорваться дальше, ниже одежду и осознал — ещё чуть-чуть и это бы точно случилось. Легкодоступным Ли себя никогда не считал, ему не все прикосновения-то нравились, а тут... Они же встречаются всего ничего, а омега был готов по первой просьбе — Ликс уверен, что Чан бы точно попросил сначала, не делал насильно — снять штаны и раздвинуть ноги, сразу бы это сделал. Из-за этого жутковато, неловко и пальцы нервно подушку теребили. Что Бан с ним вообще делает?! Когда старший, виновато улыбнувшись, вернулся, Ликс слегка порозовел уже не только от невысокого уровня алкоголя в организме и высокой температуры вокруг. Почувствовав атмосферу, Чан давить не стал. Извинился, чмокнул теперь ласково и засобирался домой, чтобы не смущать омегу ещё сильнее — уже догадался, что у Ли ещё не было интимной связи — и, не согласившись остаться на ночь, уехал. Феликс ему, честно говоря, благодарен за это, потому что стыдно. Не из-за того, что они делали, а из-за того, что могло за этим последовать, а Ли даже предотвратить не попытался. И не собирался. Он не такой был, более холодный и нелюбивший быстрое развитие в отношениях, не понимал потому что, а теперь непривычно из-за того, что у него так, но спасибо Чану — ни на чём не настаивал, оставил одного, всё обдумать и убедить себя, что ничего страшного нет. Он любит, его любят, хоть они ещё и не говорили этого друг другу, но это и так понимали, очевидно слишком что ли. Так что желание и сексуальное влечение это нормально. Пусть ему теперь снится уже совсем не ласковый и понимающий, а горячий и властный Чан, ничего... Это нормально, главное, чтобы старший не узнал. Стыдно будет ещё сильнее.

***

      Именно из-за плохого сна, отторгаемого Феликсом и обязанностью писать сочинения, Ли не сразу замечает ослабшее состояние старшего. Тот становится чуть серее, прокашливается часто, и голос, обычно звонкий, становится более глухим и нездорово хриплым. В целом Бан остаётся таким же подвижным, сильным, со своими шуточками и строгим тоном, поэтому что-то не то Ликс замечает только тогда, когда нос сопливит очевидно не из-за аллергии, как сказал в один раз альфа, таблетки от кашля оказываются забытыми на столе и чужой лоб, который Ли клевал губами наедине при встрече, подозрительно горячий. Чан, уже собирающийся отодвинуться от омеги с блаженной улыбкой на губах, неловко кряхтит, когда неожиданно грубая рука тянет за затылок обратно, впечатывая в ликсовы губы уже не так нежно, как перед поцелуем. — Ты горишь, — заключает недовольно Феликс, подтвердив свою догадку и позволив альфе вырваться из хватки. — Разве? — игриво вопрошает Чан, улыбается как-то нелепо, с ямочками, так, как может только он, и осматривается вниз, якобы ища тот самый огонь, охвативший его. — Тогда стоит бежать за огнетушителем, предположу..? Понимает, что шутка по правде идиотская, когда натыкается на строгий взгляд Ли, тут же осекаясь. Даже не улыбается, хотя обычно его прорывает на смешок и с самых отстойных комментариев и анекдотов, по которым иногда Чан и Минхо устраивают состязания прямо на кухне во время готовки. — Да ладно, Ликс, всё хорошо, — цокает в итоге Бан, повернув голову в сторону, чтобы напряжённо выдохнуть. Не хотел, чтобы Ли заметил. — Да, я немного приболел, но насчёт температуры точно нет. Я мерил, утром не было, — самого немного раздражает, что приходится оправдываться, но знает, что Ликс будет переживать, поэтому старается выглядеть убедительно и возвращает мягкий взгляд. — Не происходит ничего, о чём стоило бы волноваться. Все ведь иногда болеют, верно? А я переношу всё легко, так что не строй такую хмурую моську и пошли пить кофе. Тянет младшего за руку, чтобы они сдвинулись с места, но тот вырывает ладонь, остаётся стоять, где стоял, и по просьбе моську менее хмурой не делает. Потому что придурок ты всё-таки, хён. — Утром мерил? Уже вечер, хён, ты, возможно, не в курсе, хотя для твоих лет позор этого не знать, но температура даже во время болезни может пропадать и появляться. То, что утром её не было, не значит, что нет и сейчас. А я её чувствую! Ты горячий, — выставляет руку вперёд, призывая вдохнувшего воздух Чана заткнуться. Он не закончил. — Не стоит так халатно относиться к своему здоровью. Тебе нужно быть здоровым, а ты болезнь на ногах переносишь. Ты таблетки только от кашля пьёшь? Или ещё какие-нибудь? Тебе нужно что-нибудь жаропонижающее купить. Надо будет сходить сейчас в аптеку, потом кофе — обязательно горячий! —, а после постельный режим, хён. Возьми хоть парочку выходных, — под конец вся злость проходит и Ли буквально взмаливается, глядя в любимые медовые глаза, что сейчас кроют в себе и раздражение, и странную радость с нежностью. — Солнце, это очень мило, что ты обо мне так заботишься, но я же попросил не волноваться. Я говорю, я в норме, ничего у меня не болит и таблетки я пью. Я уже почти поправился, а горячий потому что на улице тепло, а я ещё и в толстовке парюсь. Не нужно никаких аптек, у меня дома всё есть, а выходной я не могу взять, ревизор должен опять приехать, как мне дома сидеть, м? Ты же веришь мне? — дождавшись кивка от младшего, кладёт руки на чужие плечи и, улыбнувшись, продолжает: — У меня всё хорошо. Я уже почти выздоровел, только сопливлю немного, даже кашля уже нет, вот ты слышал, чтобы я сегодня кашлял? — теперь Ли отрицательно качает головой. — Ну вот, я же говорю. Не переживай обо мне, я могу о себе позаботиться, ладно? Феликс, в глазах которого теперь нет злости, одно только радостное спокойствие, потому что действительно верит Чану, позволяет утянуть себя в объятия, сам же просто утыкается в чужое плечо и лишь придерживается за бока альфы, расслабляясь окончательно от ласковых поглаживаний на спине. Раз Бан говорит, что он в порядке, значит так и есть. Ликс не усомнится в его словах. — И для каких таких моих лет вообще? Ты считаешь меня старым что ли? — недовольно бурчит, щекотя ухо омеге, что прыскает прямо в плечо старшему. — Чего смеёшься? Я не на много тебя старше! — Ладно, ты хотел кофе? Пошли пить кофе, — Ли вырывается из объятий и тянет Бана за руку в сторону кофейни, чья полосатая крыша уже виднеется из-за угла. — Эй, не уходи от вопроса! Я по-твоему старый?!

***

      В воскресенье Чан выглядит действительно лучше. Щёки румяные, глаза всё также ярко блестят добротой, и улыбка абсолютно заразительная. Всё, как и всегда, поэтому Феликс успокаивается. Когда Чан занимается своими бумажками, пока Ликс драит пол, негодуя, что кому-то можно просто сидеть, а кто-то тут раком ползает по кафелю, между прочим, холодному и мокрому, вызывая хихиканье старшего, альфа продолжает выглядеть бодро и даже неуставшим, будто не он только проработал больше десяти часов, стоя на ногах. Когда они прощаются, как обычно, у подъезда Феликса, омега специально, чтобы точно удостовериться, что с Баном всё нормально, чмокает долго того в лоб, который оказывается без сомнения обыкновенной температуры, и сам Чан всё ещё блестит своим невозможными глазами, поэтому Ли со спокойной душой уходит домой, морально настраиваясь на выходной. Ноги сильно болят, стопы будто отсутствуют вовсе, спина продолжает ныть — особенно после ползания раком по кафелю, между прочим, холодному и мокрому — так что вырубается Ликс быстро, на следующий день, честно говоря, даже после полноценного сна без пробуждений, не чувствует себя бодро. Наоборот, помято и со странным осадком на душе, которого вчера абсолютно точно не было. Но, не обратив на это должного внимания и скинув всё на то, что, возможно, пойдёт дождь, поднимается и идёт завтракать. К обеду странное томление омеги внутри утихает, уже не так тревожно, поэтому Ликс, у которого уже закончилась тетрадь для сочинений, к своему сожалению, вынужден собраться и выйти из дома. Дождь, как предполагалось, не пошёл, белые облака занимают своё законное место на небе, медленно плывя туда, куда тянет ветром, иногда загораживая слепящее солнце, что с приближением лета становится всё безжалостнее и безжалостнее, жаря асфальт и нагревая воздух. Спрятав в шопер пару блокнотов со смешными цыплятами, Феликс решает зайти на работу, проверить как у них там всё, живы ли здоровы, хоть и видел их буквально вчера. На самом деле, увидеть хочется Чана, по которому уже успевает соскучиться и желает посмотреть только одним глазком, а потом, чтобы не отвлекать никого от работы, ретироваться домой и завалиться на диван отдыхать, потом кушать рамён, от количества которого в шкафчике Бан очень специфично приподнимает бровь и неодобрительно косит глаза на омегу, приговаривая, что от такого количества дешёвой лапши у него разовьётся гастрит. Феликс всегда фыркает и молча покидает кухню, оставляя альфу там хозяйничать. Понедельник не особо активный день, шеф и дал выходной Ли именно в этот день, чтобы им самим не так много посуды приходилось мыть, поэтому, когда Ликс заваливается в "ТА", там почти никого нет — только дедушка в серой гавайской рубашке в самом углу, с удовольствием запивающий кимпаб зелёным жасминовым чаем, трое школьников, отдыхающих после занятий и поедающих жаренное мясо под соусом с кунжутом, негромко переговариваясь и посмеиваясь, и паренёк омега на барном стуле, видимо, ожидающий свой заказ и рисующий что-то в своём блокноте, постоянно смахивая с глаз тёмную чёлку. Здесь становится ещё уютнее с посетителями. Сейчас, глядя на этих совершенно разных людей, Феликс задумывается о том, какие же люди, на самом деле, интересные. У каждого свои интересы, мысли, переживания, маленькие радости, таланты. Забавно слушать о том, как эти школьники начинают недовольно перешёптываться о том, какой противный математик — дал им на контрольной сегодня то, чего они с ним на уроках и не проходили — из-за чего Ликс не сдерживает улыбки и вспоминает, как тоже часто жаловался своему старшему брату, Ёнхо, на учителей. Жаловался только ему, потому что младшенький совсем ничего не понимал, задумчиво и шокированно хлопая своими округлыми глазами на вспышки омеги, а родители могли в итоге всё вывернуть в жизненный урок или вовсе перевалить всю вину на самого Ликса, а Ёнхо его понимал, всегда кивал и даже поддерживал в злых комментариях, поскольку и сам в той школе учился когда-то. Феликсу становится жутко любопытно, до чесотки, узнать, что такое рисует этот черноволосый омега с лежащим рядом красным беретом, постоянно шипящий под нос и стирающий всё размятой клячкой. Он любит рисовать животных или людей? А может здания и деревья? А вдруг пытается воссоздать чей-то портрет из сна? Но подойти Ликсу будет слишком неловко, как бы уверенно он себя не ощущал — не захочет нарушать чужое личное пространство и атмосферу полного погружения в своё любимое дело, творчество. Вдруг испортит ему там что-нибудь, чем бы это ни было. Мужчина в гавайской рубашке тоже выглядит интересно. Пожёвывая завёрнутый в листик нори рис, он часто переводит взгляд в окно, около которого сидит, и иногда улыбается мягко, с нотой ностальгии своим мыслям. О чём, интересно, думает? По проседи понятно, что пережил этот человек уже много, видел, кажется, ещё больше, а сейчас наверняка наслаждается своей неспешной, насыщенной спокойствием пенсией. А может всё ещё работает, кто ж знает. Но Ли бы с удовольствием послушал его рассказы, а их у него, омега уверен, полно — по глазам мудрым видно. Жаль, что когда-то он не с таким желанием вслушивался в слова дедушки-моряка. Тот часто болтал о плаваниях, посвещая во всё внуков, когда они приезжали к нему погостить, а Ликс этому большого значения никогда не предавал, торопясь уйти из-за семейного стола или к себе, или к друзьям. Только сейчас, к сожалению, Феликс никогда больше не услышит его раскатистого голоса и старческого смеха, только сейчас, к сожалению, Феликс понимает, что очень зря не ценил проведённое с ним время и постоянно спешил, из-за чего сам помнит только несколько из огромного количества самых впечатляющих историй, только сейчас осознаёт, какое место в его жизни занимает семья. Раньше Феликс никогда не обращал на людей должного внимания, даже больше — не особо их любил, совсем не жаловал незнакомцев, бывало пренебрегал кем-то, и им, бывало, тоже пренебрегали, ни в ком особо заинтересован не был — а сейчас, будучи в совершенно других обстоятельствах, окружённый поистине потрясающими людьми, понимает, что это всё он зря и, возможно, знакомиться с кем-то, интересоваться почаще не такая плохая идея? Потому что, общаясь с забавным Сынмином, который обожает судоку, караоке и подкармливать собак во дворе, с Чонином, что, оказывается, учится на стилиста, может за две секунды придумать тебе сногшибательный образ и хранит свой фотоаппарат лучше, чем зеницу ока, с Минхо, который, на пару с Хёнджином, вообще отдельный экземпляр чего-то интересного и необычного, любящий котов, мотоциклы и пудинг, с Чаном, на описание которого у влюблённого больше, чем по уши, Ликса уйдёт уйма времени, который собой, своей добротой и не руками, а золотом, поражает каждый божий день — общаясь с каждым из них Ли наполняется таким вдохновением и энтузиазмом, что становится понятно — не сдулся и не сдался омега благодаря им и их энергетике. А так... Его бы точно съела собака в подворотне, куда его бы выгнали из гостиницы или куда бы он в итоге сбежал от Киёна. Спасибо отцу, что отправил его сюда. Сынмин зря стесняется своих брекетов, потому что улыбается он прекрасно и с ними, и без них, хоть без них Ли его и не видел. Заметив старшего в чёрном фартуке с золотистым бейджиком, Феликс лыбится в ответ, чуть ли не подпрыгивая, подходит к стойке, сразу облокачиваясь на неё руками. — Тебе дома делать что ли нечего, Ли? Я бы, на твоём месте, вообще не приходил, — фуксится Мин, сощурив карие глаза. — Мои глаза настолько привыкли к вам, что болят, когда вас не вижу. Вот я и пришёл, — хмыкает в ответ, вызывая чужой смешок. — Ну и, естественно, я соскучился. Как вы тут? — Нормально, — осматривается вокруг, словно проверяя обстановку и решая — доходят они до отметки "нормально" или нет, — держимся. Ты как отдыхаешь? Не говори, что потрясающе, я буду завидовать, — предупреждает, притворяясь грозным и тыча пальцем. Чонин уехал к родителям в Пусан отдохнуть, поэтому Сынмин работает без выходных, так что предостерегает — зависть явно будет чёрной. — Тогда промолчу, — показывает язык на шипение Кима, а после вздрагивает от неожиданности. — Извините, а можно ещё три баночки газировки, — за спиной Ликса робко появляется один из школьников, держащий в руках чуть смятые воны. Феликс сразу отодвигается в сторону. — Я на кухню, — шепчет шустро Мину, кивающему в ответ и помогающему с газировкой мальчишке, и пробегает за дверь. Глазами бежит по уже полностью изученному помещению и спотыкается лишь об одну широкую спину, облочённую в чёрную поварскую форму. Минхо промывает лопатку под водой и поворачивается обратно к плите, на которой готовится, видимо, заказ художника. Альфа даже не дёргается от неожиданного появления того, кого точно не было, когда он пару секунд назад отворачивался к мойке, лишь мажет по нему взглядом и вновь принимается обжаривать овощи для лапши. — Я уже помыл посуду, мог не приходить, Ликси, — буднично говорит, аккуратно подкидывая нарезку, обжаривая со всех сторон. — Хвастался бы этим, если бы тебе доплачивали, а так лучше молчи, Хо-хён, — принимает удар, потому что настроение прекрасное, сам же глазами ещё пару раз по светлой кухне пробегается, будто накаченный Чан мог тут где-то спрятаться. Единственное место — это кастрюля, но там уже варится лапша. — Мне и доплачивали, пока ты не пришёл, вор моих потенциальных надбавок, — хрипит Ли-старший, ухмыляясь и перемешивая ингредиенты, начиная помешивать соус в стеклянной пиале. — Серьёзно? — глаза сразу находят чёрные глаза альфы, а бровь приподнимается. Серьёзно? — Нет. Громкий смешок тут же покидает рот, и Феликс отворачивает голову, прикрывая глаза. Минхо такой невозможный. Чан, потому что невероятный, а Хо, потому что такой... такой, на какого терпения не хватает. Ли бы в жизни не поверил, что этот рыжий альфа может быть не смешливым и наглым, а мягким и романтичным, если бы не видел его рядом с Хёнджином. Этот хён, конечно, классный, но, будь Бан таким же, Ликс бы его не вытерпел и послал куда-нибудь, откуда он не смог бы общаться с омегой. Хван, видимо, очень терпеливый человек. Либо такой же невозможный. — Ты один сегодня? — как бы невзначай спрашивает, присаживаясь на стул около стойки и воруя из мисочки лишние нарезанные огурцы, начиная похрустывать ими, ощущает, что живот требует еды. — Ты наблюдательный, — улыбается, начиная выкладывать готовое блюдо в чёрную глубокую миску. Феликс цокает языком. Вот язва. — Чан уехал куда-то? — Минхо делает вид, будто не знает, что это то, что изначально хотел спросить Ликс, поэтому, посыпав лапшу кунжутом и, наконец, передав готовый заказ Сынмину, облокачивается, светя накаченными руками, о стойку перед Ликсом. — Чан, конечно, очень сильный, ты и сам знаешь, — многозначительно подмигивает, заставляя Ли вспыхнуть, — но болезнь в этот раз уложила нашего хёна на лопатки, — Ликс сразу настораживается, и то самое утреннее волнение и скрежет в сердце моментально возвращаются. — Он позвонил утром, сказал, что голова сильно болит, приедет к вечеру, когда таблетка подействует, и я знаю, что этот придурок — не говори ему, что я его так назвал, — грозит пальцем, — приедет, даже если таблетка не подействует, так что едь к нему, Ликси, и своим врождённым очарованием, красивыми глазками и ещё всяческими способами, позволенными любимому омеге, заставляй остаться на больничном, иначе он обольёт нам тут всё соплями, а полы мыть тебе, так что поспеши. Феликсу дважды повторять не нужно, поэтому он, подгоняемый нарастающим волнением за пару и полыхающей внутри злостью на него же, попрощавшись с ухмыляющимся Минхо, что мысленно желал удачи Чану, так как заметил взбешённый огонёк в глазах, и Сынмином, разговаривающим по телефону, вылетает из ресторанчика.

***

      В дверь Феликс стучит громче, чем расчитывал. В битве, кому занять всё место внутри, в дороге победила злость, поэтому от волнения не осталось почти ничерта. Внутри, кажется, всё пылает, огонь убийственный выходит через глаза, выжигая две точки на металле двери, от стука в которую у мистера "со мной всё хорошо" наверняка голова заболела ещё сильнее. Но у Ли даже жалости не осталось, поэтому, когда потрёпанный, теперь очевидно больной Чан в пижаме выглядывает из-за двери, глаза омеги кипятят и его. Бан мелко вздрагивает — то ли от температуры, то ли от поражающей ауры возлюбленного. — Ликс, ты чего тут... — Ты даже представить не можешь, как сильно ты меня сейчас бесишь! — Феликс не медлит, впихивает альфу обратно в квартиру, теперь распространяя горький от бешенства пион в просторном, пахнущем болезнью и таблетками помещению. — Слегка приболел, да? Не стоит переживать? Легко всё переносишь?! Ты говорил, что всё в порядке, что пьёшь таблетки, что у тебя ничего не болит, а сейчас тебе плохо, тебя трясёт от температуры, и я узнаю это не от тебя, а от Минхо?! Чан измученно выдыхает, цокает и, развернувшись, идёт к себе в комнату. Феликс уже хочет возмутиться, чтобы тот не уходил от их разговора, но потом понимает, что альфа босиком стоит, с температурой и больным горлом, поэтому даже радуется, что тот сам пошёл в постель — может всё-таки догадался взять больничный? — и плетётся за ним, продолжая пускать пар ушами и уже сам волнению места не даёт, потому что знает — Бан сейчас выглядит слегка жалко, болезнено, слабо, поэтому мягкость и нежность вернутся к Ли быстро, а это проблема, ему же надо как-то жёстко в случае чего убеждать старшего есть суп, пить таблетки и лежать. — Солнышко, я и сейчас скажу тебе, что всё хорошо, — хрипит совсем нездорово, носом шморкает, когда в спальню заходит, направляясь куда-то вглубь комнаты. Феликс слегка морщится от того, что от постельного белья несёт болезненным тимьяном, чувствует, как сердце щемит. — Утром было правда хреново, но сейчас я почти огурец, — очень тухлый огурец, думается Ли, который, замолкнув, останавливается у дверей и следит за альфой, что шаркает ногами по паркету. — А тебе не сказал, потому что ты бы волновался. И злился, — сверкает недовольно в сторону омеги глазами, — а я этого не хотел. Вдруг у тебя морщинки появятся на лбу от того, что хмуришься, а винить потом меня будешь. Феликс решает тактично проигнорировать это, потому что то, что делает Чан, не нравится ему гораздо больше, чем то, что болтает своим бескостным языком. А делает он вот что — приблизившись к уже открытому шкафу, выбрасывает с полок футболку, толстовку на замке и джинсы на кровать, после шаркая к ней. Руки тянутся к пижамной футболке, слегка приподнимают, оголяя низ живота, первую пару кубиков и резинку боксеров, выглядывающих из-под опустившихся клетчатых штанов, сам Бан слишком для своего состояния дразняще и даже лукаво переводит медовый взгляд на Ли, приподнимая бровь. — Не отвернёшься? — и ухмыляется нахально, футболку при этом дальше не тянет. Феликс аж давится возмущением, но далеко не от альфьей наглости, а от того, что этот "почти огурец" творит. Куда собрался? — Куда это ты собрался? — озвучивает свою единственную мысль, распахнув глаза и добавляя всё мирское негодование и злость в свой голос. — У меня рабочий день так-то, солнце, — улыбается Чан. — Так ты отвернёшься или у нас какой-то новый этап в отношениях? — Ага, называется "рукоприкладство"! — Ликс рычит, быстро надвигается на уже не улыбающегося Бана, который думает — стоит отшагнуть назад или омега лишь шутит. Вопреки своим словам и ожиданиям Чана, Феликс, как бы сильно не хотелось треснуть по кудрявой башке, только резко подхватывает вещи с кровати и подходит к открытому шкафу, на ходу их складывая. — У тебя выходной. И завтра тоже. И если нужно и послезавтра и послепослезавтра. Переставай давай тут хвастаться своим прессом, ложись в постель и укрывайся, ты никуда не идёшь. Чан, конечно, опускается на кровать, но не из-за того, что скомандовал Ликс, а потому что в шоке немного. Да и голова покруживается, если честно, похоже, температура, до этого успешно сбитая, начинает возвращаться. Но сейчас не это главное, по его мнению. Он взрослый, сильный, самодостаточный альфа, который привык жить один и делать всё так, как удобно ему. Да, переживать болезнь на ногах тоже входило в разряд "удобно ему", поэтому сейчас волнение и злость омеги, как в прошлый раз, умиления не вызывают. Чан, конечно, сомнений никаких быть не должно, Феликса любит сильно, старается это показывать всевозможными способами, языками любви, но сейчас, когда тот, продолжая высказываться, раздражённо складывает его вещи и пихает их куда-то на полку, громко захлопывая дверцу, разворачивается к Бану лицом и упирает руки в бока со взглядом аля "ты всё понял, щенок?", альфе очень хочется закатить глаза, шикнуть на него так, чтобы не указывал, не приставал, и плевать — обидится младший или нет. — Феликс, слушай, — терпеливо начинает тот, потирая глаза и продолжая сидеть на месте, голова начинает болеть сильнее, — я понимаю твоё волнения, но у меня полно дел, мне нельзя сейчас болеть и отлёживаться дома. Я уже проспал двенадцать часов, выпил несколько раз горячий чай и хуеву тучу таблеток, — Феликс морщится не только из-за мата, который Чан обычно в речи не использует, но и из-за потяжелевшего тимьяна — Бан начинает злиться, и голос его грубеет, — мне нужно сейчас поехать на работу, они и так там пробыли весь день одни. У нас новые поставки и ревизор, я не могу оставить Минхо одного, как бы я ему не доверял, поэтому, пожалуйста, дай мне собраться и заняться своими делами, а полечишь меня, раз тебе так сильно этого хочется, вечером, ладно? Чан злится даже не на Ли, а на чёртову болезнь, что действительно напала на него совсем не вовремя. На этой неделе должно случится слишком много важного, а Бан сегодня почти с постели не вставал, чего обычно не делает. Продуктивный и ответственный, сейчас бесится от своего слабого состояния и бессилия, вообще ничего делать не выходит. А сейчас ещё и чуть не рыкнул на своего омегу, что затихает и поражённо хлопает ресницами от его тона, но оборонительной стойки не меняет, только глаза теперь не блестят выжигающей злостью, наоборот, как-то жалостливо на Бана смотреть начинают. — А если бы я был на твоём месте? — уже негромко говорит Ли и не дожидается ответа. — Ты бы меня никуда не отпустил и, возможно, привязал бы к кровати, чтобы не мешался. И я о тебе сейчас волнуюсь точно так же. Мне неприятно видеть то, как ты мучаешься, и я не хочу потом сидеть с тобой в больнице, когда из тебя будет торчать куча трубок, просто потому, что ты, упрямец, не щадишь себя и не лечишься, как подобает, — Феликс всю спесь теряет, руки начинают уже опускаться от этого осла, но тот, на удивление, перестаёт хмуриться, внимательно слушает, продолжает сидеть на одном месте. — Я тебя не прошу лежать тут всю неделю, хотя бы пару дней, ты сам почувствуешь облегчение и пойдёшь работать столько, сколько хочешь, я тебе и слова не скажу больше, главное — здоровым. Пожалуйста, хён, — голос становится надломленным, потому что почему он не понимает? Ликс зацикливается на мысли, что если его просящий вид не поможет, то он не побрезгует пустить специально слезу. Но старший, что-то обдумав, аккуратно заползает на постель чуть дальше, молча соглашаясь и принимая чужую помощь. Феликс не сдерживает улыбку, подскакивает к альфе, чмокает в лоб, ужасаясь тому, какой он горячий, поэтому спешит на кухню за аптечкой и к холодильнику, успевая напомнить, чтобы Бан живо залез под одеяло и не смел от туда и носа показывать. Чан, даже осознавая абсурдность слов про больницу — у него обычная простуда или грипп, какие трубки? — уступает омеге, потому что понимает, что он прав — будь сейчас на его месте Феликс, с высокой температурой, головной болью, иссушенным, хрипящим горлом, альфа бы переживал ещё больше, засунул бы в постель под все одеяла в доме и не позволял бы лишний раз двигаться — сам бы кормил и ночью на другой бочок переворачивал. По секрету, Бан, даже если бы знал, что приедет ревизор и новые поставки, без раздумий бы бросил всё и остался с Ликсом на столько, на сколько это требовалось. К себе он привык относиться безжалостно, но вот людей, которых любит, готов закрывать от всех бед своей грудью. Особенно Феликса. И тут понеслось — Ли и приготовил бульон по рецепту из интернета, и сбегал в аптеку за таблетками, и гладил голову Чана, когда тот, из-за вновь поднявшейся высоко температуры, погрузился в беспокойный сон, постоянно крутясь и успокаиваясь только, когда Ликс осторожно улёгся рядом и вплёл пальцы в чужие кудряшки. Феликс, если честно, никогда особо ни за кем не ухаживал. Животных у него никогда не было, за цветами смотрели слуги, они же присматривали и лечили их, когда они болели. Максимумом Ли было посидеть рядом с больным членом семьи, повеселить, подбодрить, порассказывать что-нибудь, чтобы отвлечь, и всё. Всем остальным занимались доктора, медсёстры, сиделки и так далее по списку. Сейчас, когда он ухаживает за покашливающим Чаном, чувствует, как нежность и тепло душу чуть ли не на клочки рвут. Ему нравится подливать тому суп, ругать, когда он врёт о самочувствии, и гладить его очень нравится. Феликс кайфует от того, что может поухаживать за своей любовью, поопекать, показать, что тоже сильно-сильно любит и готов и день, и ночь любые просьбы исполнять. Просто, чтобы альфа чувствовал себя нужным и знал, что может положиться на него в любой момент. Потому что Феликс любит. Ближе к вечеру, когда Бану стало чуть легче и они досматривали шоу на выживание — во время чего Ликс молился за Сульхёна, а Чан, укутанный в одеяло, ревниво бросал на омегу взгляды — старшему написал Минхо, интересуясь самочувствием и ликуя, когда Бан написал, что полежит дома ещё пару деньков. И Феликс с ним. Это он сказал без согласия Ли, но тот потом долго не спорил, потому что знал — сам альфа шибко для своего здоровья стараться не будет. За Баном давно так никто не ухаживал. Он один, никто о нём не заботится, не заставляет есть три раза в день, спать положенное время, не переживает настолько сильно. После смерти своего папы и переезда в незнакомую страну он привык к этому и даже особо не переживал. Подумаешь, ничего страшного, у него есть он, так что всё нормально, Чану хватает. Но сейчас, ощущая всю любовь и заботу, если не физически, то душевно точно исцеляется и даже сильно не парится насчёт головной боли и мешающего насморка. О нём есть кому позаботиться, и альфа чуть ли не мурчит от этой мысли, сам иногда подставляясь под чужие пальцы и притворяясь, что ему плохо, чтобы Ли рядышком посидел. Когда этот омега рядом, априори всё становится хорошо, поэтому, Чан уверен, Феликса от себя он больше никогда не отпустит. Любит слишком. И его любят, вызывая привыкание. Бан чувствует, как избаловывается и даже не жалеет, что уступил младшему сегодня. В двенадцать ночи у Чана вновь начинается жар, градусник показывает выше тридцати восьми, Феликс паникует, а Бан укладывается удобнее, запаковывается в плед и переодически жмурится от головной боли и ломоты во всём теле, что гудит похлеще, чем после спортзала. В какой-то момент, глядя на чужие ворочания, Ли, сидящий рядом, уже собирается вызвать скорую, мало ли что, но альфа лишь ближе к нему придвигается, утыкаясь носом куда-то в бедро и пытается хрипло успокоить младшего. Вроде получается, потому что через какое-то время Феликс расслабляется, пытается успокоить и альфу, вновь расчёсывает пальцами чужие волосы, наслаждаясь выравнивающимся дыханием и теплом, даже жаром, тела. — Феликс, — привлекает внимание наполовину заснувший Чан, обнимая чужие ноги рукой, — спасибо тебе большое. За мной давно так никто не ухаживал, я отвык немного, извини, если вдруг резко реагировал на что-то. И... не уходи, пожалуйста, я слишком привык к тебе. Спасибо... спасибо, что я не один. Я так люблю тебя... — в конце уже невнятно бубнит, засыпая. Феликс улыбается слабо, тихо хмыкает под нос, думая, что температура очень высокая, у Чана, видимо, бред, но сердце греется в этих словах, и уходить он, вообще-то, никуда не собирался. Это ему нужно просить прощения, если Бан подумал, что Ликс может от него уйти, если дал повод так подумать. Потому что Феликс уже тоже к Чану привык и без него, кажется, не сможет. Спасибо отцу, что отправил его сюда. Ликс чувствует, что альфа уже заснул, посапывает сейчас ему в бедро и крепко, словно в подтверждение своим словам, держит ноги Ли. И Феликсу всё-равно, что поза не самая удобная и уже через полчаса всё тело затечёт. — И я тебя люблю, хён.