Ресторанчик «ТА»

      Чан и вправду переносит болезни легко, потому что уже через пару дней он бодренько шастает по всей своей просторной квартире, сам меняет пропитанное по́том постельное бельё, а не сидит в кресле, укутанный в плед и недовольно хмурящийся на щебечущего что-то омегу, и один раз вечером сам готовит им суп, пританцовывая с ложкой около плиты под музыку из телевизора. Потом, честно говоря, у него голова сильно болела после громкой музыки, но это неважно. Им было хорошо, и ради этого Бан готов мучаться ежедневной мигренью. Громкий хохот Феликса, который забавно жмурится и откидывается назад во время смеха, стоит любых болей. Чан точно не жалеет, что уступил Ли, потому что время проведённое с ним, его забота, тёплые руки, взволнованный взгляд — всё влюбило альфу в младшего ещё сильнее, наполнило таким счастьем, что, кажется, им можно поделиться со всем миром и ещё останется. Но Чан не желает этим своим счастьем с кем-то делиться. Феликс только для него. И чувства, подаренные Ли, тоже только для него. И Бан всерьёз будет охранять это и беречь, чтобы никто и никогда не смел покушаться на его любовь. Даже сама эта любовь, которая слишком неожиданно хотела покинуть его утром четверга. Во вторник, когда Ли проснулся с затёкшей спиной и ногами от сидячего положения, отчего двигался еле-еле, они решили спать в одной кровати, у Чана. Бан на диван не позволил уйти, даже будучи с температурой под тридцать девять, потому что тот неудобный, а Ликс особо и не настаивал — так и следить за состоянием старшего легче, и всё-равно они уже спали вместе. Вернее Феликс на Чане, а потом альфа уткнувшись носом в бёдра, но это не важно. Теперь-то сам Бан, хоть и протестовал насчёт того, чтобы омега на диване спал, сам отодвинулся ближе к краю, потому что заразить младшего не хотелось, освобождая часть кровати. Ли, конечно, подрастроился, что рук горячих на себе чувствовать не будет, как тогда, у него в квартире, но виду не подал, вспомнил, что он вообще-то своё личное пространство очень любит — и плевать, что рядом с Чаном эта любовь куда-то пропадает — улыбнулся и даже колко попросил ночью к нему не приставать. Бан тогда только фыркнул забавно, а ночью они всё равно ближе друг к другу придвинулись. Кто к кому, они наутро долго спорили, так и не поняли, кто поддался искушению, но, на деле, оба были довольны. Так ещё пару ночей и повторялось, а утром смеялись с растрёпанных причёсок друг друга. Только вот в четверг, когда Чан разлепляет глаза, его личного веснушчатого солнца рядом нет. Он приподнимается, оглядывается, никого не замечает, из-за чего начинает казаться, что всё это были глюки от высокой температуры. Тогда Бан садится на постели, хмурит брови и собирается напрячь уже неболящее горло, чтобы окликнуть омегу, но тут он сам заходит аккуратно в спальню и лучезарно — как и подобает солнцу — улыбается, когда проснувшегося помятого альфу видит. Смешной. Феликс, если честно, сомневается, что старший помнит о своём сонном бубнеже и признании в любви, но от этого не грустно, нет, наоборот, смешно почему-то. На утро вторника Бан встал, как ни в чём не бывало — к счастью, бодренький и уже почти без температуры — и Ликс решил ничего не спрашивать и даже не подшучивать. Зачем? Самое же важное, то, что его любят, он уже услышал, даже в такой странной форме, чего докапываться? Вот и наблюдает за этим кудрявым и хрипящим альфой несколько дней, мысленно забавляясь тому, что Бан ничего не помнит. — Ты чего так рано встал? — зевает альфа и недовольно оглядывает Ликса, что продолжает стоять в дверном проёме. Оглядывает и хмурится пуще прежнего. — Ты куда? Феликс всё это время ходил в спортивках и футболке, которые привёз из своего дома, а сейчас почему-то стоял в своих голубых мамсах и светло-бежевой футболке с каким-то рисуночком на груди. Чан подозрительно окидывает взглядом свою комнату и находит то, зачем, кажется, и пытался прокрасться омега — на его стуле на колёсиках у стола небрежно брошен чужой шопер. Медовые глаза вновь стреляют недовольством в сторону младшего. — Рано? Хён, не думал, что ты такой соня, — Феликс усмехается, на взгляд внимания не обращает и действительно проходит за шопером. Чан оказывается самой настоящей соней, потому что все эти дни чаще всего именно спит. Возможно, потому что пытается восполнить все те невыспанные раньше часы, а может, этот дурак по собственной воле лишает себя того, что любит — сна. Феликса по собственной воле он себя не лишит. — Куда, куда? На работу, — подхватывает пальцами сумку и шагает к тумбочке, ближе к Чану, продолжающему сурово следить за младшим. — Тебе же уже легче, чего мне тут сидеть? — Тогда я тоже пойду, — Бан моментально, будто не он проснулся минуту назад, спускает ноги на пол и откидывает одеяло. — Нет, — пихает в плечо поднимающегося старшего, усаживая обратно, и невозмутимо подбирает пальцами телефон с тумбочки, не глядя швыряет его в шопер. — Чего это? Мне же уже легче, сам сказал! — Не настолько, — хладнокровно бросает, не смотрит на пыхтящего альфу, который выглядит совсем, как ребёнок, чтобы не засмеяться. Взгляда на него так и не поднимает, но выдержать безотрывные гляделки Чана не может, когда тот пялится на него всё то время, что омега ходит туда сюда по комнате, забирая нужные вещи — зарядку, блокнот, наушники, гигиеничку. — Ну чего? — вскидывается Ликс, зло смотрит на альфу, сидящего в позе лотоса на своей развороченной постели. — Я не иду, и ты тогда не иди, — произносит серьёзно, продолжая водить за младшим глазами. — Я не могу не пойти, я не ходил уже два дня, — раздражённо шипит, пытаясь отыскать серьги, которые снимал перед душем вчера вечером. А теперь не вспомнит, куда положил. — А я три! Значит и я не могу не пойти, — вредничает и по-хулигански улыбается, уже откровенно издеваясь над Ли, который от недовольства шумно шагает вновь к тумбочке, шарясь в поисках украшений. Не может выйти без них, слишком привык. Не получив ничего, кроме цока, Бан продолжает: — К тому же надо Минхо проверить, — припоминает о поваре, что уже несколько дней царствует не только на кухне, но и во всём ресторанчике, из-за чего они уже несколько раз ухохатывались с гневных сообщений Сынмина. — Боже, ты с ним вчера полдня проболтал по телефону. Ты меня, конечно, извини, но он тебя слышать не хочет, не то, что видеть, — Феликс встаёт с корточек и, уперев руки в бока, осматривает комнату. И куда я их сунул? Вчера с самого утра Чан начал инструктировать несчастного Минхо о том, как принять новые поставки, какие нужны бумаги, что именно нужно делать, и ещё кучу всего успел залить в уши альфы, что, откровенно говоря, хотел уже выкинуть телефон, чтобы отвязаться от шефа, но не смел. Всё же его учили уважать старших. Особенно больных. А Чан именно таким и был, поэтому приходилось молча выслушивать даже то, что уже знает, чтобы не нервировать Бана ещё больше, вдруг опять температура поднимется, а его потом ещё винить будут, острот Феликса он не выдержит. К облегчению всех, ревизор должен приехать на выходных, к этому времени шеф уже точно выйдет с больничного и будет сам решать проблемы и сам себе выносить мозг. Весь Минхо он уже вынес, мысленно Ли-старший, конечно же, лишь пожелал скорейшего выздоровления за это. Старших же уважает. Особенно больных. Чан же не изменяет себе и выжигает Феликса своим взглядом, болезненно отмечая, что в комнате без разбросанных повсюду безделушек Ликса уже не так тепло и уютно. Даже как-то пусто, а он этого раньше и не замечал. Бану нравится то, как Ли устраивается в его жизни, а сейчас он оставить его одного хочет, больного... Так дело не пойдёт, поэтому Чан, сыграв не эффекте неожиданности, цепляет пальцами чужую руку и тянет на себя, заваливает на кровать, к себе под бок и укладывает на взвизгнувшего омегу ногу и руку, не позволяя подняться. Сам же начинает довольно улыбаться. — Хватит что-то искать, смотри на меня, — ноет в ухо Феликсу, который начинает отчаянные попытки подняться. Но то ли у него сил вообще никаких, то ли рука и нога у Бана весят под тонну, то ли у омеги и вправду шансов никаких перед альфой нет — выбраться, даже приподняться на локтях повыше, не может, только устаёт и остаётся лежать бездвижно, позволяя Чану, до этого умиротворённо лежащему и с насмешкой наблюдающему за жалкими потугами омеги, устроиться поудобнее и уткнуться носом куда-то в висок. — Я не могу понять, тебе вообще отдыхать не нравится что ли? — раздражённо вопрошает Ли спустя пару безмолвных минут. Омега за это время ни на миллиметр не сдвигается, а Бан уже потёрся носом и об шею, и об волосы, и потыкался им в веснушки. Такой отдых ему явно нравится. Горькие таблетки — вряд ли. — Я обычно так долго не отдыхаю, поэтому получается, что да, не нравится, — выдыхает снова в висок и расслабляет тело. Феликс ощущает, как ещё сильнее потяжелели конечности, но выбраться будет полегче, альфа намеренно не придерживает. — Я с тобой не согласен, отдыхать люблю, но мне правда нужно на работу, — разговаривает устало, делает вид, что уже окончательно смирился со своей участью быть обнимаемым весь день. — Но ты можешь остаться, ты, я уверен, на хорошем счету у хозяина "ТА", а меня он даже в глаза никогда не видел. Это как-то неправильно, что я не хожу на работу, да и зарплата мне нужна, а за что будут платить, если меня нет на рабочем месте, м? — объясняет то, чего объяснять не должен, и слышит, как Чан притихает. Лежит бездвижно и, видимо, что-то обдумывает. Очень долго обдумывает. Феликс даже подумывает осуществить свой побег сейчас, но Бан неожиданно выдыхает. — Ну, — тянет он неуверенно, — он же не узнает... Его здесь нет и... и не будет, скорее всего, так что всё нормально, зарплату у тебя никто не отберёт. К тому же у тебя уважительная причина, ты ухаживаешь за своим непутёвым, но от этого не менее любимым парнем, — в конце мурлыкает на ухо Феликсу, чувствующему чуткой кожей чужую довольную полуухмылку. Феликс на чужие слова только язвительно хмыкает, немного поворачивая голову так, чтобы было видно наполненные удовольствием глаза, наконец, освобождает себя от приятной щекотки, что невыгодно понижала желание сбежать. — Ведёшь себя как маленький, — заключает он с цоканьем, когда Чан так и не уступает, взглядом продолжая настаивать на своих словах и ими же показывая своё мнимое превосходство в этой ситуации. Он же не даёт подняться омеге, а не наоборот. Феликс отворачивается обратно и уставляется в потолок, спорить с альфой, кажется, бессмысленно. — И всё-таки ты считаешь меня старым, — с обиженной издёвкой произносит и приподнимается на локте так, чтобы вернуть чужой взгляд себе. Ликс же этому не способствует вовсе, потому что, хихикая, отворачивается в другую сторону и думает какой же... айщ. — Короче, не переживай об этом, я всё решу. Ну, если хозяин "ТА" приедет, конечно. — Так говоришь будто боишься его, — колет Ликс, зыркнув хитро на старшего, что устремил свой задумчивый взгляд куда-то в стену. Опять что-то обдумывает. — Боюсь, — покорно отвечает он в итоге, кивнув чему-то, — он, знаешь, очень строгий и суровый, так что боюсь. Все мы боимся, — кивает, а Феликс уже было напрягается, думает, что в таком случае ему точно и очень срочно нужно на работу! Мало того, что он строгий и суровый, так ещё отцу же в случае чего, когда узнает, разболтает, что Ликс прогуливает работу из-за того, что греет кровать и варит супы больному альфе, неспособному о себе позаботиться. Но Чан, потупивший глаза во время монолога, чувствует дёрганное состояние своего омеги и спешит сменить тему. — Я говорил с ним вчера, и он вроде не планировал приезжать. Всё хорошо, Ликс, — тянет ласково альфа, вновь примостив свою голову на постель. — Так что выбирай, — тон слишком резко меняется на бодрый и громкий, — или мы ещё денёк сидим дома, или едем вместе на работу, — категорично завершает он, улыбаясь нагло и прикрывая безмятежно глаза. Феликс делает вид, что успокаивается, деланно измученно, как истинная жертва ситуации и манипуляций старшего, вздыхает и вроде как расслабляется, мышцы рук и ног ослабив, этим якобы отвечая на вопрос, но, как только чувствует, что Чан пускает удовлетворённый смешок — что Ли принимает за потерю бдительности альфы — тут же дёргает вперёд, порывается вырваться из умиротворённой хватки и даже чувствует ветер свободы, приподнявшись, как сильные руки опускают обратно на кровать, где Бан, высокомерно, с издёвкой хмыкает, больше подпихивая младшего под свой бок, оплетая своими конечностями крепче. Феликс снова обречённо вздыхает, снова как жертва, коей, по его скромному мнению, он действительно является в данный момент, только теперь жертвой тактильности и вредности альфы, но больше не противится, судя по слишком довольному, буквально пышащему торжественно превосходством и радостью чабрецу, его теперь точно никуда не пустят, даже если он вдруг выберет второе — пойти на работу вместе. — Ладно, — смиренно выдыхает Ликс, в ответ получив задорный смешок, вызвавший мелкую улыбку. Вот же ж, даже не позлишься! — Сидим дома, так сидим дома. Но завтра! Завтра мы уже пойдём на работу! — строго произносит, серьёзно взглянув прямо в медовые Чана, что опять посмеивается, совсем не позволяя Ли быть серьёзным. — Хорошо, завтра мы точно пойдём на работу, — так уж и быть соглашается, уткнувшись обратно в волосы младшего, теперь по правде расслабившегося в коконе конечностей альфы и закрывшего устало глаза. Феликс не хочет поддаваться мыслям о том, что он и сам совершенно не против остаться с Чаном так хоть на целую вечность, особенно когда тот уверенно почмокивает его лицо и очень нагло ловит ноздрями посладевший от нежности и ласки пион, поэтому упорно сопротивляется этим думам, при этом улыбаясь от того, как это безумно приятно, и с каждым разом всё ленивее и ленивее открывая глаза. Всё же поспал он сегодня не так много, проснувшись, чтобы собраться на работу, так что сейчас кроткие нежности Бана вгоняют в лёгкую дрёму. Они даже ложатся поудобнее, когда старший замечает полузаснувшее состояние омеги, подкладывая тому свою руку под голову, позволяя уткнуться чуть выше ключиц носом. Не показывает, что это чутка щекотно и что сердце сейчас лопнет от счастья и любви, из-за чего Ликсу точно придётся сидеть с ним, всём в трубках, в больнице у койки, и поглаживает, как котёнка, улыбаясь спокойному сопению. — И всё же странно, что хозяин "ТА" не приезжает, всё скинув на работников, — сонно лепечет в шею Ли, вынуждая Чана закатить глаза. Хотя понять младшего можно, Бан-то привык к этому. Все они привыкли. — Как-то это... мм, непрофессионально, — почёсывает нос, зевает и вновь тычется в ключицы, поддаваясь дрёме. Плевать, что он в уличном лежит на постельном белье, сейчас слишком тепло и уютно, чтобы делать хоть что-то. — Возможно, — вздыхает Чан, — но у каждого свои странности, — поджимает губы и покачивает головой. Старается сильно не думать, чтобы даже своими мыслями не тревожить поверхностный сон омеги.

***

      Минхо внаглую закатывает глаза, когда видит заходящего на кухню Чана. Феликс на это пускает смешок и даже представлять не хочет, как бы отреагировал Ли, если бы они всё-таки приехали вчера. Вероятно, и до колкостей дошло, и цоканьем языка не обделил бы. Ему ещё повезло, что весь прошлый день омега уговаривал Бана не звонить и так нервному из-за поставок Хо, потому что в этот раз и Минхо бы послал откровенным матом, и Чан бы весь день, как на иголках, ходил. Уберёг обоих, так сказать. Больше, конечно, своего альфу, в которого наверняка прилетела бы сковородка за его постоянные звонки. Самое сложное они, в любом случае, прошли — все поставки Хо принял успешно, нужные бумаги подписал, печать поставил и даже отчёт сам составил, за что Бан его расцеловать сейчас готов, но Минхо просто впихивает тому нужные бумаги, скрывается, бубня что-то о том, что он, между прочим, как и Чан, не холостой альфа для таких развлечений. Но после с грустными глазами выглядывает из-за угла: — Только больше меня в такие дни одного не оставляй, ладно? — а потом, чтобы не так жалко выглядеть, оправдывается: — Я задолбался с грузчиками спорить! Они только тебя слушают... Постоянно не туда, куда надо, ставят, — шебуршит ворчливо уже из раздевалки, в которую вновь скрылся. Ли и Бан на это смешливо хмыкают, оба вспоминают, как каждый раз рыжий альфа шипит на грузчиков, когда они прям около дверей оставляют коробки. Чан же в этот момент обычно разбирается с бумажками у водителя, пожаловаться Ли некому, оттого приходится нагружать свою — как он после ноет — многострадальную спину и перетаскивать коробки туда, куда считает нужным, ведь грузчики на его порыкивание лишь пугливо скрываются за дверьми, а не исправляют ошибки. А он, вообще-то, не в грузчики нанимался, он повар! Чан смеялся над эти всегда, и сейчас тоже лишь пускает смешок. Знает, что дело не только в этом, из-за чего с улыбкой тащиться за Минхо в раздевалку, откуда после Феликс, начинающий хохотать, слышит, как Ли отбивается от воркующего шефа. Но следующие несколько дней Ликсу уже не так весело. Причины определённой этому нет, просто настроения никакого, желания выходить из дома тоже, и мысли...мыслей слишком много и все они какие-то неположительные ни разу. Однажды, когда спешит по парку в их с ребятами из "ТА" любимую кофейню за кофе для всех на обед, замечает дружную и весёлую прогулку семьи, как-то грустно улыбается этому, даже слегка притормозив, а после всё чаще начинает думать о родителях, что в итоге и становится главной причиной бо́льшего погружения в эту хандру, отпихивающую совсем далеко ликсову широкую улыбку, что становится лишь вынужденной натяжкой губ, и вытягивающую все силы и соки. Случается это неожиданно, Феликс и сам не особо понимает, как впадает в это уныние, поэтому старается чаще себя веселить, радовать, но что-то не идёт у него. Ни настроение не идёт, ни желание создавать себе это настроение. Из-за этого вздыхает часто и, устало глядя на ребят в "ТА" из-под отросшей чёлки, тихо посмеивается, в разговоры шибко не вклинивается. В какой-то момент, когда руки, видимо, такие же уставшие, как и их хозяин, выпускают пару раз с грохотом посуду в раковину, к облегчению, не разбивая — хотя, может, стоило бы, к счастью же —, когда спина начинает ныть куда сильнее, вынуждая жмуриться при разгибании, что Бан всегда молча, но очень недовольно цепляет глазами, а на сочинения никакой ни мотивации, ни сил не остаётся, уже начинает казаться, что Феликс всё-таки заразился от альфы его простудой, но нет. Совершенно никаких признаков, совершенно никакой болезни. Разве что полудепрессия, вызванная, видимо, усердными думами в моменты, когда он, мурча под нос мелодии, моет посуду, не на что особо неотвлекаемый. Похоже, слишком много времени тратит на самокопания. Вернее — семьякопания. Как там они, интересно? Всё так же? Или, может, папа всё-таки купил тот диван в гостиную? А отец поменял себе неудобное кресло в кабинете? Ко мне в комнату, интересно, заходят? О, папины розы зацвели уже, наверное. Мои фиалки в комнате, как обычно, засохли, скорее всего... Может, у меня аура плохая?.. Хотя меня же не было дома, ха. А Ёнхо собирался в это время на острова рвануть, отдохнуть. Поехал или его опять работой завалили? Обидно, если так. А вдруг он встретил какого-нибудь омегу, а я даже не знаю? Чёрт... Линджу, мелкий, всем уже, наверняка, своей медалью по каратэ похвастался. Я уверен, что он выиграл, а я даже не видел этого... Хм, он в лагерь вместе со своими ребятами захочет поехать или к дедушкам в Австралию? Я бы к ним тоже съездил, так давно их не видел. Скучаю по ним... и по дому... и по родителям... Они скучают по мне, интересно? А вдруг злятся за мою выходку..? Господи. Может, они не хотят больше меня ни видеть, ни слышать, оттого и не звонят..? Понимает, что слишком окунулся в потаённые уголки разума, слишком прочувствовал собственные мысли, когда слёзы щекочут глаза, призывая сморгнуть, помочь им скатиться, и в горле, как бонус к ненужной сейчас влаге, ком, который, кажется, пытается прорезать гортань изнутри. Феликс, неожидавший от себя такого, быстро выключает воду, стряхивает её с рук и спешит скрыться за дверьми, успев предупредить Минхо, жарящего что-то на плите и обеспокоенно глядящего в спину младшему, о том, что отойдёт в уборную. Там смывает внезапные переживания с лица, глубоко дышит и неверяще глядит на себя в зеркало. Выпустил случайно ситуацию из-под контроля, поддался мыслям, не рассчитал того, что у него настолько опущенный настрой, и вот, чуть покрасневшие глаза и шок — хандра хандрой, но то, что сможет заплакать из-за мыслей, не думал. Не думал ещё и о том, что настолько сильно тоскует по родным и что до сих пор, оказывается, всё-таки переживает за слова брошенные отцу в тот день. Зато усиленно думает о том, что хорошо, что они не звонят — Феликс и представлять не хочет, как бы его накрыло, если бы он услышал певучий голос папы или заливистый смех и хвастовство младшенького, Линджу. А если бы ему набрали нелюбящий подобных нежностей и соплей отец или занятой Ёнхо, то Ли бы просто сначала лёг на пол, опять расчуствовался, поныл от радости, а потом, осознав всё, сунул бы все вещи бесформенной кучей в чемодан и вернулся домой, проигрывая спор. Ещё думает, что, слава Богу, Чан сегодня уехал по делам, в которые он их не посвящает, и не видит его сейчас немного, совсем чуть-чуть расквашенным. Иначе Ликс бы не смог побыть один, самостоятельно привести мысли в порядок и высморкаться. При этом Ли понимает, что, наверное, как-нибудь потом надо будет поговорить с Чаном о ликсовом состоянии. Его настроение в "ТА" не заметил только слепой, а таких у них не имелось, что уж говорить о внимательном Бане. Альфа, наверняка, и сам собирается поговорить об этом с Феликсом, так что у него будет возможность выговориться и успокоиться, отпустить это, сейчас же омеге нужно время, чтобы подготовиться к этому морально и, поддавшись внутренним переживаниям, не разныться вкрай при старшем. Хватит слёз. На сегодня уж точно. Минхо, к счастью, ничего не спрашивает, но по его взгляду Ли понимает — Чану он точно об этом при первой возможности растреплет, потому что на деле и Ли-старший переживает об омеге. Наверное, именно из-за этого альфы ещё через пару дней Бан, с плохо скрытым волнением в глазах, зовёт Феликса на прогулку. Ликс решает, что развеяться ему точно нужно, хватит закапывать себя сильнее в своей тревожности, к тому же до этого он несколько раз отказывал Чану в свиданиях, заставляя переживать за себя сильнее, но ничего поделать не мог, желания куда-то идти не было вообще. И Ликс ни секунды не жалел, что согласился выйти сегодня на прогулку. Это ему определённо помогло, даже больше, чем письмо для родителей, которое он после сжёг — вычитанная в интернете терапия, что совершенно не помогла, Ли просто почувствовал себя придурком, стоя над раковиной с горящей бумажкой в пальцах, а потом ещё и убирая пепел —, и было куда приятнее, чем любимые вкусности, на которые не побрезговал потратиться в один день, и марафон старых клипов третьего поколения айдолов. Несмотря на осязаемое волнение Чана в ресторанчике, он становится весёлым, расслабленным, таскает повсюду Феликса, к своему удовлетворению, заставляет его улыбаться всем, чем может. Они успевают и покушать, и даже всё-таки найти белок, которые благодаря им набрали себе запас из орешков на несколько зим вперёд, и пройтись по парку. Ликс уже тогда чувствует успокоение, чувствует, как отвлекается, вслушиваясь в рассказ Чана о том, как он сдавал на права, смеясь и подкалывая старшего, в ответ получая, что у Ли вообще водительских прав нет, так что пусть молчит, но настоящую, совсем детскую радость он испытывает, когда они, хихикая друг над другом и над ситуацией в целом, бегут под проливным дождём по лужам к Чану домой. Там им, правда, уже становится не так весело, потому что промокли они насквозь, лужа на паркете у входной двери под ними образовывается с поразительной скоростью, из кроссовок, как из стакана, выливается вода, про дрожь от холода и мокрой одежды и говорить не стоит, но то, какую свободу и эйфорию они испытали, несясь по пустым мокрым улицам, вдыхая ливень и ночную прохладу, хлюпая подошвой, расплёскивая лужи и цепляясь за руки друг друга, словно могли раствориться под каплями без шанса прикоснуться друг к другу снова — перекрывает все минусы этой прогулки. И когда Чан, шустро чмокнув в посиневшие мокрые губы Феликса, строго гонит в ванную комнату под горячий душ, даже тогда ворчание не сносит улыбки Ли, потоптавшего выполнять приказ. Через пару часов, когда они поочерёдно пропарились под горячей водой и Чан уговорил Феликса остаться на ночь, ведь уже была поздняя ночь, а у дождя, кажется, в сегодняшних планах заканчиваться не было, альфа отправляется на кухню делать чай, а Ли, поудобнее присев на постели Бана, потирает спину и жмурится — перенапряг сегодня, ноет сильнее обычного. Но это единственное, что выбивает из накатившего на него уюта, комфорта, облегчения. Впервые за последнее время, оставшись один, не запутывается напрочь в своих мыслях и не чувствует пошкрябываний тревоги и взыгравшейся совести внутри. Это хорошо. Просто прекрасно. И небольшая счастливая улыбка Феликса, по мнению вошедшего с чашками Чана, тоже очень прекрасная. Решают в итоге включить диснеевский мультик, который оба уже видели множество раз, но пересматривать можно ещё и ещё, как потом оказывается просто для фона, потому что спустя полчаса Чан поворачивает голову в сторону глядящего в экран омеги, с минуту пристально смотрит, видимо, думая о чём-то, решаясь. — Ликс, солнышко, давай поговорим, — в итоге негромко произносит он. Ликс, если честно, ждал этого, но сейчас всё равно напрягается, хоть и морально подготавливался к разговору. Сам понимает, что выговориться Чану хочет, но в тот же момент ещё слегка неловко, потому что обычно он был закрытым человеком и о подобных внутренних всплесках, дисгармониях не распространялся, а тут сам ощущает, как вывалить всё альфе хочет. — Мгм, — угукает, усаживается чуть боком, чтобы говорить удобнее было, не замечает, как Чан облегчённо выдыхает. — У тебя что-то случилось? — аккуратно спрашивает, голову рукой подпирает, навостряя слух, чтобы ни в коем случае не упустить даже союзов и междометий в чужой речи. Чан, только расслабившийся после приезда ревизора, что прошло гладко, сразу заметил, что что-то случилось, но давить не хотел. Хоть и видеть, как Ли вновь притворяется, часто закрывается в себе, молчит, отказывает в прогулках, начинает нервно теребить пальцы и кольца на них, иногда серьги в ушах, задумчиво пялится в одну точку, полностью абстрагируясь от мира вокруг — всё это видеть было крайне неприятной задачей. Но Бан решил дать время, подождать, и вот сейчас, посчитал идеальным моментом, к счастью, и сам Ликс не отнекивается, покорно кивнув на предложение поговорить. Чан искренне ценит его доверие и желание открыться. От этого душа теплеет и заулыбаться от наслаждения хочется, но сейчас явно не время. — Я не знаю точно из-за чего это... — неловко начинает Феликс, опустив взгляд на нервно сжимающие друг друга пальцы, — но я всё чаще и чаще стал думать о родителях. Ли ещё некоторое время, продолжая пялиться вниз на свои руки, рассказывает о своих мыслях, чувствах, странной тревоги, настроении, даже про то, как чуть не расплакался на работе, неожиданно для себя, заболтавшись, выдаёт. Чан же не перебивает, только внимательно смотрит на серьёзное, взволнованное лицо. И Феликс благодарен ему за это. — ...сейчас я чувствую такую вину за то, что сказал ему тогда это всё. Вдруг он рассказал об этом папе. И Ёнхо с Линджу. Может, они меня выгонят опять из дома, когда я вернусь? Хотя это, наверное, вряд ли. А вдруг они возненавидели меня? Или, если отец им всё-таки не рассказал, то только он уже ненавидит и теперь наши отношения никогда не будут такими, какие были раньше? Со всеми ними, мало ли, как мы все могли измениться за полгода? Это же куча времени! Господи... — начинает вновь накручивать себя, откинувшись бессильно на подушки спиной. Чан, чуть округлив глаза, уже собирается вдохнуть для того, чтобы поддержать омегу, как тот прикрывает глаза и выдыхает. — Хотя... они же так любят меня, наверное, я зря переживаю. Они всегда волновались обо мне, заботились, и этот же дебильный спор отец тоже придумал для пользы... мне. Сомнительная польза, хочу заметить, но всё же, — вновь тяжело вздыхает и поворачивает голову к Бану. — Опять придумываю себе проблему и мучаюсь из-за неё, как-будто живу скучно. Прости, что просто так нагружаю, — альфа вновь набирает в лёгкие воздуха, чтобы сказать, что всё хорошо, это нормально и извиняться он не должен, но Ликс опять отворачивается. — А ещё у меня спина жутко болит, вообще понятия не имею, что с ней делать, — неожиданно крайне недовольно заканчивает, чуть надув губы от очередной своей маленькой проблемы. Чан же удивлённо хлопает глазами, не успевая за размышлениями Ликса и пребывая в шокированном молчании от внезапной смены темы в конце, но после тихо посмеивается себе под нос, убеждаясь в том, какой Ли невероятный. Бан приподнимается, мягко оглаживая надувшегося младшего глазами. Чан рад, что ему, кажется, стало спокойнее. — Я могу помассировать тебе спину, — присаживается на коленки и указывает рукой на кровать перед собой. — Ложись. Феликс скептично смотрит на него в ответ и мотает головой. — Чего нет? Ложись давай, на живот, — кивает головой на постель, ожидая, когда Ли сломается и ляжет, и дожидается. Феликс, подумав ещё пару секунд и закатив глаза, ложится на живот на кровать около коленей Чана. Когда ляпнул про спину, не думал, что альфа предложит такой способ. Но, может, правда станет легче? — Футболку то подними. Ну, — загадочно замолкает и, уперевшись руками в кровать, опускается ближе к уху, — или можешь её снять. — Обойдёшься, — цокает подрумянившийся от смущения Ли, приподнимает футболку, оголяя практически полностью спину, и утыкается лицом в подушки. Чтобы Чан порозовевших веснушек не видел, слишком жирно ему, Ликс и так полуголый у него в кровати лежит. Бан усмехается, перекидывает через омегу одну ногу, усаживаясь чуть ниже ягодиц, и начинает тёплыми руками поглаживать спину, разогревая. Никакого специального масла или, как минимум, крема для рук у Чана нет, поэтому хотя бы так даст привыкнуть. Феликс же прикрывает глаза, стараясь не думать о том, как ему нравится ощущать тяжесть альфы и его руки на себе. — А насчёт твоего состояния... — начинает он, принимаясь мять пальцами плечи, — думаю, что ты устал. Перенапрягся или переволновался, может. К тому же режим не особо для тебя привычный, трудный, ты и так до этого отлично три месяца держался, в это, возможно, и вылилось в итоге. Из-за подавленного состояния, наверное, и стал так часто думать о том, что волнует, то есть о родителях, ты же скучаешь по ним, что естественно. Поэтому и... вот тут больно, да? — спрашивает, потому что под руками Ли неожиданно вздрагивает, сжимаясь, когда Чан пальцами посильнее где-то меж лопаток давит. Дожидается кивка, начиная бережнее потирать участок, потихоньку прибавляя давление. — Так вот, из-за уставшего состояния и откровенно пессимистичных мыслей, ты и впал в эту... типа депрессию. Но это нормально, Ликс, такое у всех бывает. Чувствовать себя подавленным неплохо, главное, не опускать руки и не запускать это. Погрусти, поплачь, позлись, но не забывай, что после подобных пережитых эмоций, если чувствуешь, что нуждаешься в помощи, попроси о ней, в этом нет ничего стыдного. Когда говоришь, всегда становится легче. Особенно, когда говоришь мне, — опускается, клюёт губами в лопатку, вызывая омежью улыбку. — Ничего страшного. И насчёт родителей ты прав. Они тебя любят безумно и никогда бы не отказались от тебя из-за слов, за которые ты чувствуешь искреннюю вину. Как тебя можно не любить, солнышко, м? — и сам улыбается, слыша смущённый смешок, сдавленный подушкой. — И, кстати, то, что ты наговорил у отца в кабинете, нормальная реакция. Ты очевидно не ожидал такого, для тебя это было... эм, предательством? В любом случае, что сделано, то сделано. Не переживай об этом так сильно, но, если это настолько волнует тебя и мешает спать, ты ведь и сам можешь им позвонить и поговорить, — чувствует, как тело под пальцами вновь напрягается, но уже далеко не от боли, заставляя Чана беззвучно цокнуть. Видимо, не стоило этого говорить. — Ну, или просто дождаться, когда ты вернёшься домой и точно убедишься в том, что никто на тебя не обижен, — Феликс на это кивает, и пытается расслабиться в чужих руках, что, на удивление, приятно растирают и мнут кожу. Он выплеснул весь поток слов, так что чувствует, как становится легче, как становится не так уж и тревожно, как уже и ситуация не кажется такой уж ужасной. Чан прав, со всеми ведь бывают такие упадки, все устают, всех иногда волнует что-то очень сильно, все иногда мечтают сначала думать, а потом только говорить, в надежде не обидеть кого-то очень дорогого своим языком. И, вероятно, это нормально? Да, нормально, поэтому облегчённо выдыхает. Возможно, в данный момент не придаёт этому должной серьёзности из-за того, что умелые руки так же умело отвлекают на себя. Поэтому остаётся только надеяться, что завтра всё будет хорошо, потому что сейчас ему уже хорошо. Мыслей о том, чтобы позвонить самому, он допускать в свою голову не хочет, оставляя не входе, потому что знает, что не сделает этого. Столько смелости он в себе не соберёт, поэтому и думать об этом не желает, чтобы не расстраиваться лишний раз. Тем временем Чан начинает ворковать о чём-то отстранённом, ещё более отвлекая, разминает спину, постепенно опускается вниз, иногда бегло извиняясь за предоставленную боль, но Ликс с каждой минутой под крепкими пальцами млеет и растекается достаточно стремительно, в некоторые моменты даже мычит от наслаждения. Бан на это самодовольно хмыкает, но с каждым разом становится делать это сложнее и приходится временами напряжённо выдыхать через ноздри. Всё-таки в его кровати, в его одежде, пропахшейся соответственно им, полностью расслабленный его руками помуркивает от наслаждения самый любимый и желанный омега. Такого даже со своей хвалённой выдержкой Бан вынести не может, рот от цветущего пиона наполняется слюной, а пальцы уже приблизились к пояснице. Альфа, нетерпеливо повозившись и усевшись поудобнее, глаз не сводит с еле заметных ямочек внизу омежьей спины и принимается мять кожу и там, прикладывая титанические усердия к тому, чтобы продолжать думать в приличном русле, не выходить за грани — и мыслями, и руками. Но Феликс, сам того не понимая, совершенно не помогает, лишь напрочь сбивая с верной дорожки. — Ох, Чан, да, вот тут ещё, пожалуйста, — скулит сипло, настолько разомлев, что и сам не замечает, как называет старшего по имени. Руки слишком приятно потирают поясницу, расслабляя перенапряжённые мышцы, а у Бана аж в глазах мутнеет от этого. Видит Бог, я этого не планировал. И альфа, поразминав спину ещё пару минут, получив больше удовлетворённого мычания и насытив своё эго, пригинается к телу под собой ближе, касаясь лопаток губами. Теперь не так, как когда успокаивал, намного горячее, дольше, более жадно. Ничем не похоже на тот клевок. Пальцы уверенно продолжают массировать мышцы, губами же плывёт по верху спину, заползая ими и под край футболки, прячущий кусочек плеч. Плеч, засыпанных веснушками, каждую из которых Чан награждает вниманием. Насторожившийся вначале Феликс в итоге блаженно выдыхает и чувствует себя где-то на уровне Рая от таких чутких ласк, даёт самому себе разрешения вручить всю власть над ситуацией и его телом ласковому Чану, который, к слову, начинает смелеть, переползая губами ещё и на шею, заставляя Ли вытянуть её для лучшего доступа. Омега не противится, жмурится от удовольствия и приятной, будоражащей щекотки, при этом старается не сильно потеряться в ощущениях, пытается контролировать потяжелевшее дыхание и томные вздохи. Получается неплохо, но альфу это, видимо, не устраивает, оттого достаточно неожиданно и нахально переворачивает Феликса на спину, выбив шокированный полустон-полувыдох, и тянет наглые руки к футболке. — Всё-таки не обойдусь, — тяжело шепчет, пока стягивает собственную вещь с худощавого тела. Феликс даже не думает, что с его телом что-то не так, вспомнить не успевает о своих малочисленных комплексах в лице некоторых пылинок-веснушек на своём животе и груди или, например, не пышных, более стройных бёдрах, всё ещё скрытых шортами, потому что Чан таким влюблённым, восхищённым, голодным взглядом окидывает, а потом целует так же чувственно, что становится чудом, что Ли вообще мозги поплывшие вконец не теряет. Языки сплетаются быстро, чановы пальцы так же быстро находят рёбра омеги, пробегаясь кончиками по ним, а сам Ликс цепляется за широкие плечи, силясь остаться на плаву на пару с рассудком. Вопреки жаркому поцелую, который, к разочарованию Ли, прерывает Бан, альфа трепетно спускается поцелуями к оголённой груди, освещаемой сейчас только отпихнутым куда-то на дальний край кровати ноутбуком с мультфильмом. В ход идёт ещё и язык, что нежно полосует по коже — Чан её мысленно сравнивает с нежным шёлком, струящимся гладкостью по пальцам —, задевает им пару раз соски, наконец вызывая желанный звук. Феликс выстанывает, негромко и низко, от новых ощущений, до этого он, максимум, сам себе мог потереть их, но тут совершенно другой эффект, вызывающий несдержанное цепляние пальцами за простынь под собой и тянущее чувство внизу живота, в паху. В здравом рассудке, похоже, оставаться не получается, потому что даже не замечает, когда Чан оказывается между его ног, и его нежные поцелуи-посасывания опускаются на уровень пупка, встречая и там парочку веснушек, которые тут же оглаживаются пальцами. Слишком приятно, слишком хорошо, слишком затуманивает голову, но Ли, кажется, и мысли, не касающейся Чана, его губ, рук, запаха, что стелится невесомой поволокой по всему омежьему телу, допустить не может, пока не слышит понизившегося, возбуждённого голоса альфы: — Не сдерживайся, сладкий. Безумно сладкий... — чуть ли не рычит от наслаждения, вновь припадает губами к чувствительной коже, приспустив резинку шорт. Рукой же невесомо поднимается выше по бедру, забираясь ей под одежду. Тянется всем своим существом к одному единственному месту, от которого сильнее всего исходит взбудораженный пион. А Феликса пробирает, как холодной водой окатывает от знакомой, когда-то услышанной от неприятного человека фразы. Он распахивает прикрытые в наслаждении глаза, смотрит неверяще в потолок и сам свою реакцию на это возбуждённое "безумно сладкий", когда-то ещё и у Киёна вылетевшее в момент домогательств, понять не может. Внутри всё встряхивается, мышцы напрягаются, и возбуждённая дымка начинает потихоньку слетать. Но Ликс, ощущая это всем своим нутром, понимает, что Чана сейчас хочет безумно, никаких мыслей, как в прошлый раз, о слишком быстром развитии отношений нет, поэтому пытается вновь прикрыть глаза, расслабиться и опять окунуться в невероятные ощущения, подаренные альфой и его губами и пальцами. Сосредотачивается на мягких касаниях Бана выше тазовых косточек, отмечает про себя, что никогда не думал, что это место у него настолько чувствительное, потому что тяжёлый вздох вновь вырывается изо рта, когда альфьи зубы с чуть выступившими клыками прикусывают кожу, Киёна старается не вспоминать — не время и не место, очевидно. И вроде почти вклинивается в процесс, забывается в чуткой прелюдии, как Чан, приспустивший резинку шорт ещё ниже, целует интимную линию, обжигая то место дыханием и приближаясь к главному возбуждению, и произносит: — Сладкий, — набатом бьёт по чуть раскрасневшимся ушам, Феликс вновь распахивает глаза, вновь чувствует, как внутри всё переворачивается, — приподнимись немного, — и пальцами слегка тянет за резинку, намекая, что собирается избавить омегу от ещё одного элемента одежды. А, может, и сразу догола, так как терпение заканчивается. Феликсу кажется, что он драматизирует. Он, вероятно, реагирует слишком ярко, но ничего с собой поделать не может, когда после этого прозвища, пусть и прозвучавшего из любимых уст любимым голосом, в голове мелькает кадрами то, как Киён прикасался к нему, то, как сжирал глазами, то, как пошло комментировал всё, что мог, то, как облизывался при виде омеги, то, как якобы случайно прижимался со спины, и ещё много-много всего. Феликс чувствует, как тело будто вспоминает каждое неприятное, вопреки его воли касание, затравленно напрягаясь и слегка вздрагивая. Возбуждение испаряется полностью, настрой пропадает так же молниеносно, и губы Бана ощущаются уже не так, как до этого. Он понимает, что тот против его воли ничего не сделает, что это Чан, что это его альфа, ласки которого просто невероятные, но, ощущая внутренний дискомфорт и внешнее напряжение, приподнимается и хватает потянувшие вниз шорты руки, не позволяя опуститься дальше и шепча хрипло "подожди". Бан удивлённо вскидывает на него глаза, затянувшиеся пеленой возбуждения, но глядевшие взволнованно на своего омегу, выглядящего встревоженным, нервно сжимающего его пальцы. — Что такое? Неприятно? Я тороплюсь? — тут же садится перед Ли, пробегаясь взглядом по всему телу, словно в попытках отыскать причину внезапной перемены настроения. Но ничего не находит, поэтому вновь заглядывает в карии Ликса. — Нет, нет, хён, ты всё делал... хорошо, — смущённо глядит вниз, усевшись в позу лотоса и уперев руки перед собой, чтобы немного прикрыть оголённый торс, — мне нравилось, — нервно откашливается, Чан же комплимента не принимает, серьёзно гипнотизирует глазами, внимательно вслушиваясь. — Это я. Я... прости, я, наверное, не готов ещё. У меня, знаешь, ещё не было никогда, так что... извини, — в горле сухо от постоянных вздохов, голос хрипит из-за этого, в ответ получает понимающий кивок. — Ох, солнышко, я понимаю тебя, всё хорошо, — ласково и негромко тянет Чан, мягко улыбнувшись. — Ты молодец, что не терпел и остановил меня. Попробуем как-нибудь потом. Когда будешь готов, ага? — Феликс кивает, улыбается благодарно и прикрывает глаза от треплющей по волосам руке, что до этого любовно оглаживала бедро. — Ты не хочешь спать? Давай тогда поедим, я проголодался, — подмигивает, усмехнувшись, целует бегло в нос и соскакивает с постели. Феликс пускает смешок от мысли, что до этого, видимо, Бан пытался съесть его. Но, когда старший почти доходит до двери спальни, Ли осознаёт, что должен решить неожиданно появившуюся проблему. — Хён, — зовёт, и Чан поворачивается, уперевшись рукой об косяк, — ты можешь не называть меня сладким? Мне не очень нравится это прозвище, — видит, как альфа удивлённо приподнимает брови, а после оголяет зубы. — Хорошо, значит будешь только солнышком, — и удаляется на кухню, оставляя Ликса одного с радостной улыбкой закатывать глаза. Феликс тянется за футболкой, натягивает на себя и плюхается обратно на кровать. Только сейчас вновь начинает слышать шум дождя за окном, до этого, во время прелюдии, будто находился под куполом вместе с Чаном, и окончательно успокаивается. Думает, что, наверное, появились мысли о Киёне потому, что и вправду ещё не готов к сексу. Испугался, видимо. По крайней мере, будет надеяться на это. Это меньшее из всех зол. К тому же Чан же больше не будет называть его так, как называл, пошло ухмыляясь, сосед, значит всё будет хорошо. Благо Бан на него не давил, всё понял, за Феликсом теперь остаётся только морально готовиться к этому и привыкать к телу и ласкам альфы. Больше обламывать его так не хочется, потому что краем глаза заметил, как Бан облизывался на его тело, когда Ли извинялся, как у того выдвинулись клыки, а тимьян, своим возбуждённым и возбуждающим запахом, до сих пор мутит голову, смешавшись с восторженным пионом и витая в воздухе. Жаль вот только, Чан так с себя ничего и не снял, предпочитая оголять только омегу. Феликс бы посмотрел на него хотя бы без просторной футболки. Отвлекает от таких мыслей крик самого альфы с кухни, зовущий к себе, заставив закусившего губу Ли хлопнуть по лицу ладошкой и сматериться под нос. Что за мысли, Феликс Ли? Сползает с кровати, на ходу закрывает ноутбук с практически закончившимся, но так и не просмотренным мультфильмом и шагает к Чану, что вертится у стола с тарелками. Ладно, ещё будет шанс увидеть его без футболки. Как-нибудь потом. Когда Феликс будет готов, ага?