Не как у людей

Хэнк, бывает, читает около-психологическую дрянь — иногда так… накатывает, тянет разобраться, отыскать ту волшебную соломинку, по которой можно выбраться на белый свет. Ночью вот — особенно. И что-то там такое было про мелатонин, кортизол, давление сна… Про кошмары, конечно, тоже. Но про кошмары Хэнк не читает — он и так знает про них абсолютно все. Это если не преувеличивать. «У Коннора бы спросить», — сонное и ленивое в голове; крадется в золотых пылинках в совершенной черноте; обволакивает, сжимает липкие пальцы на шее и душе. — …тенант Андерсон, — раздражающим эхом из ниоткуда: тон обеспокоенный и низкий, почти пробирающий вибрацией до кончиков пальцев. — Лейтенант Андерсон, пожалуйста, проснитесь! Лейтенант Андерсон играет в «русскую рулетку» каждую первую субботу месяца. Лейтенант Андерсон несколько лет сидит на около-смертельной диете из алкоголя и самобичеваний. Лейтенант Андерсон вовсе не хочет просыпаться и — Хэнк распахивает глаза — чуть не давится грубым и раздраженным прямо в лицо нависшему над ним андроиду. Крепкие руки сжимают-трясут его за плечи, на шее — холодный, застывший пот; одеяло, простынь, подушки — все перемятое и выстуженное сквозняком, беспорядочно свисает с кровати. Хэнк безумно вращает глазами, моргает, просыпаясь. Коннор все еще смотрит, диод перемигивается, свет в нем вращается с непривычной скоростью — и это отчего-то забавно настолько, что Хэнк начинает нервно смеяться. Прямо вот так — лежа в дурацкой рубашке «хиппи» и прижатый весом машины в шесть футов ростом. — У вас шок, лейтенант? — Я снова лейтенант? — клокочет хриплым смехом. — Тебя перезагрузили, пока я спал? Коннор смущается — иного слова не подобрать — знакомо склоняет голову, подтверждает: — Хэнк. Мурашки поднимаются от пальцев к плечам, и Хэнк умолкает. Перестает смеяться, как будто его выключили — Коннор наоборот только разгоняется: и беспокойство во взгляде, и свет индикатора. — У вас были кошмары? — уточняет вежливо, как врач-психиатр у больного в смирительной рубашке. Констатирует: — Вы кричали. — Громко? — Девяноста три децибел. Это сравнимо со звучанием мотоцикла с глушителем или пневматическим молотком… — Ты действительно думаешь, я знаю, как звучит пневматический молоток? — Я действительно думаю, что вы громко кричали. Руки Коннора помогают сесть и опереться на заново уложенные подушки; помогают не упасть, подают стакан жидкости — как будто специально нагретой до оптимальной температуры — придерживают Хэнка за плечо, пока он пьет. — Какой мерзкий виски. — Это вода. По Коннору не уловить, понял ли сарказм или счел его чистой монетой — тревожная складка между бровей, поджатые губы и едва прищуренные глаза. Не отличить от человека. Спрашивает: — Как часто у вас бывают кошмары? — Каждую ночь. — Вы не пьете антидепрессанты? Снотворное? А то ты не знаешь — будто не вылизал всю квартиру сканером еще в прошлый приход. — Я хочу себя убить, — сообщает Хэнк равнодушный факт. — Люди, которые хотят себя убить, пьют только крепкий алкоголь. Или яд. Думает: никогда бы не сказал подобного ни одному живому человеку. Потому что жалость-сострадание-вымученные попытки отговорить — все это душит ненужным. Коннор считывает и это, будто сознание Хэнка — для него известный алгоритм. — Люди, которые хотят себя убить, — говорит с диковатым дружелюбием на свежем лице человека, не знающего, что такое бессонница, — заряжают в револьвер полную обойму. Чтобы исключить нежелательные варианты. — Хотел добавить капельку риска. Еще не светает, но Хэнк привычно знает, даже не сверяясь со временем — уже не заснет, не сегодня. Только если вольет в горло остатки «Black Lamb» и отрубится самым жалким образом под своим же кухонным столом. И тогда обязательно явится Коннор и все испортит. Если вообще — удастся выставить его за дверь. Последние две мысли отдаются позабытым теплом в солнечном сплетении, разбегаются искорками-лучами. — Вы замерзли, — Коннор прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу Хэнка; потом зачем-то к предплечью. — У тебя там датчик температуры или что? — Нет, но я знаю, что люди так делают, когда говорят это. Я счел, что известный жест, возможно, сумеет вас успокоить. Хэнк слишком устал, чтобы язвить в ответ на каждую фразу, вызывающую у него зубовный скрежет. Тем более Коннор безо всякого перехода — смущенно? неуверенно? — добавляет: — С вами мне не нужно адаптироваться, — произносит медленно. — Вам нравится, когда я говорю правду, хоть показываете вы противоположное. Правда требует меньше расчетов — меньшей затраты ресурсов. Я это… Коннор замолкает, диод прокручивается желты… нет, оранжевым, почти красным; подбирает слово. — Ценю, — подсказывает Хэнк, потерянный в неизвестном чувстве — сокровенном признании машины. — Да, так у вас говорят. «У вас» после услышанного даже не режет слух. — Я знаю, — продолжает Коннор, — что люди, переживающие ПТСР, нуждаются в большей эмоциональной поддержке. Тактильный голод может быть настолько сильным, что — Хэнк поднимает ладонь — почти излюбленный жест в этой компании. — К чему ты ведешь? — Я могу вас обнять, если это поможет вам заснуть, — произносит Коннор, не моргая. — Если это вас успокоит. Диод, вопреки всему, горит неправильно-бирюзовым — у Хэнка напротив, кажется, начинается программный сбой. В каком из миров нормально предлагать такое с такой интонацией? Обыденной и непосредственной до желания впечатать кулак в безупречный контур вылепленного из пластика лица. Хэнк солжет самому себе, если откажет. Хэнк пожалеет десятикратно, если согласится. — Что ты чувствуешь, прикасаясь к… э… предметам? — выкручивается, чтобы выиграть время. — Ничего, — убийственно-честно. Поясняет, отводя рассеянный взгляд в сторону окна: — Вес, давление, плотность и текстуру — как вы. Только по-другому. Это набор данных, информация, которую я могу проанализировать. — Потому-то ты постоянно и тянешь в рот всякую дрянь, — Хэнк сглатывает, отставляет стакан в сторону. Жаль не с виски — тогда было бы гораздо проще сказать то, что он говорит: — Ладно. Коннор переводит взгляд обратно — смотрит в упор, как только он это умеет. Без перехода: — Как вы хотели бы, чтобы я вас обнял? Хэнк жалеет, что вчера вырубился прежде, чем застрелился. — Как-нибудь, — ворчит-прячется за сумрачным тоном и нахмуренным лицом. — Выбери какой-нибудь уместный вариант. Или что у тебя там. Коннор пожимает плечами; поднимается и зачем-то задергивает шторы на окне. Потом включает ночник на тумбочке. «Создает атмосферу», — проносится в голове предательское. Аккуратно присаживается на кровать — все еще в костюме с иголочки, с голубым обручем на плече и серийным номером — — Стой, — Хэнк не успевает себя остановить. Договаривает, хотя уже жалеет: — Этот пиджак. Выглядишь в нем, как… — Машина? Хэнк неловко кивает. Коннор без возражений стягивает пиджак и даже распускает галстук. Белоснежная рубашка насмешливо глядит на Хэнка, у которого стиральный порошок закончился еще с месяц назад. «Господи боже ты мой», — бормочет Хэнк беззвучно. Потому что Коннор красив, а Хэнк нет; потому что безупречность андроида делает его самого только уродливее, и слишком явное «не заслужил» плывет в стылом воздухе. Коннор думает иначе или не думает об этом вообще: аккуратно пристраивает пиджак на краешке кровати, туда же укладывает галстук; обходит кровать по кругу и теперь уже усаживается рядом с Хэнком. Секунда на осмысление — и вот уже привычные руки смыкаются вокруг, целомудренно притягивают к груди, вжимая в нее спиной. Хэнк выше Коннора, но сейчас этого совсем не чувствуется — только биение упрямого насоса под пластиковым корпусом груди; и ровное усилие, с которым руки Коннора обнимают в кольцо. Хэнк разрешает себе закрыть глаза. Хэнк разрешает себе ничего не делать и ничего не говорить. Чужое дыхание опасно близко у виска, статичные искусственные пальцы на стыке рукавов рубашки и замерзшей кожи — пускают искорки и живое тепло. Желто-оранжевая лампа — совсем, как диод Коннора — расплывается сквозь закрытые веки добрым светляком. Внутри становится уютно до непереносимого, будто Коннор — одно цельное одеяло с особой функцией адаптации под выступы чужого… чужой души. Хэнка начинает трясти, и руки Коннора с готовностью сжимаются чуть крепче. И еще. И еще. Хэнк упирается щекой в прохладно-белую рубашку, в чужое плечо; прижимается носом ко гладкой щеке, все отчетливее чувствует биение насоса — размеренное, как ход секундной стрелки. Не знает, как благодарить хотя бы за то — что не отклоняется брезгливо, не отводит голову и ни о чем не спрашивает. В голове путается «спасибо» и «не уходи», и «зачем это тебе» — все ненужное и пустое, как избыточные настройки программы, которая, ты думал, тебе совсем не нужна. Хэнк ловит себя на предательском: неважно, если с той стороны равнодушие и черствый расчет; неважно, если симуляция-эмуляция-хремуляция — неважно вот совсем. Потому что сейчас он чувствует — абсолютную и безупречную заботу, такую, какая нужна именно ему. Одно только добавляется поверх — он не намерен этим делиться. Ни с кем, ни за что, нет. Хэнк разрешает себе заснуть на руках у машины. Разрешает себе дышать.