Не как у людей

Рука Коннора поверх едва тяжелее человеческой — плотная, теплая, как будто живая — но Хэнк привычно чувствует крохотный подвох. Нет той утренней расслабленности, едва вздрагивающих пальцев, сонной вялости, когда ты и во сне, и здесь — растягиваешься между. Говорит себе: не придирайся. В конце-то концов, чья вина, что единственная симпатия, которой ты достоин — запрограммирована в задачу совместного расследования. Но и это звучит нечестно — по отношению к Коннору — потому что его «симпатия» дорогого стоит. А Хэнк вот получил ее совершенно бесплатно, еще и отнекивался до последнего. Разрешает себе не открывать глаза, полежать еще чуть-чуть — напоминает, что машине это ничего не стоит, а значит он вовсе и не навязывается. Этот вот фактор — самый сложный в общении с людьми; и столь же драгоценный в своем отсутствии у маши… у Коннора. Хэнк терпит, сколько выдерживает, но левое плечо упрямо затекает — не привыкшее ни к одному положению, ни к чужому весу, обнимающему со спины. Ощущение забытое настолько, что ему нужно учиться заново. Хэнк неловко ворочается, одновременно с тем подыскивает нейтральную фразу — не представляет вообще, что сейчас скажет на очередное высказывание Коннора. На какое-нибудь «доброе утро, лейтенант» или «я могу приготовить вам завтрак, лейтенант». Давится собственным дыханием и рассеянной мыслью, когда рука Коннора лишь усиливает давление и чуть сжимает пальцы — уверенно, совсем не сонно — удерживает-притягивает Хэнка к себе. Кровь в висках бьется запрещенно гулко, сердце предательски частит. Коннор спасает ситуацию тем самым: — Я регистрирую учащение пульса, Хэнк. Все в порядке? Ну не может он это серьезно. Он же не идиот — а до черта умный ИИ; должен был понять, с чем связана реакция Хэнка и прекратить то, что начал, раз так волнуется. А не задавать непосредственные до кретинизма вопроса. Это вот то самое — про безупречно-вежливое и нейтрально-дружелюбное. Как назло — в голову не приходит ничего колкого. Вообще ничего не приходит. Коннор теплый и удобный, как уютное кресло, каждый изъян, каждая просевшая пружинка которого тебе известны. Беда только, что у Коннора изъянов быть не должно. — Хэнк? — это уже с ноткой тревоги, и пальцы начинают разжиматься, и рука — — Куда? — выдает Хэнк первое, что придумывается — отключает здравый смысл и позволяет себе падать до самого дна. — Я еще сплю. Перехватывает пальцы Коннора грубовато-небрежным касанием, тянет обратно и укладывает «на место». Коннор усмехается тихонько — Хэнк может в этом поклясться — возвращается в режим «доведи Хэнка до ручки прямо с утра»: — Кровообращение в вашей левой руке, — сообщает, — нарушено на семнадцать процентов из-за… Хэнк издает ворчливый полурык — как Сумо, когда его будят раньше времени, а миска обнаруживается пустой. Думает: перевернуться бы и не только ради плеча, а чтобы надавать нахальному андроиду за этот вот совершенно человеческий цирк. Одновременно с этим: а как теперь вообще смотреть ему в глаза? Коннор не отвернется смущенно, не отведет взгляд, не отпрянет, будто застуканный за чем-то слишком личным. Коннор в ответ будет пялиться едва не издевательски; изучать-сканировать быстрее, чем Хэнк способен моргать; а под конец еще и выкинет что-то эдакое. У него там этих вариантов — тьма. Поэтому Хэнк лежит неподвижно, смотрит в закрытую дверь комнаты, за которой коридор и противный реальный мир; и считает до пяти — чтобы успокоиться. Мысль о «спасибо, у меня не было ни одного кошмара»; мысль про чашку черного кофе без сахара с каплей виски и подгоревшим тостом, и чтобы все это — за заваленным хламом столом, под утреннее ворчание телевизора — все вертится и никак не желает уходить. — Спасибо, у меня не было ни одного кошмара, — механически, ха, говорит Хэнк. Это обходится ему так дорого, что он даже жмурится на секунду. Только посмей ответить какую-нибудь муть вроде — — Я знаю, — искреннее настолько, что даже не раздражающее. Сразу после: — Я пытался отслеживать цикл вашего сна, чтобы помочь. — Выспавшийся коп лучше поможет в расследовании, чем вялая пьяная скотина, ха? И то, что они обсуждают все это таким обыденным тоном, но все еще лежа вместе, как будто… — Разумеется, — без заминки отвечает Коннор. — Но как это связано с тем, что я пытался помочь? Хэнк смотрит на дверь, думает о кофе и о том, что по Коннору ни черта непонятно, серьезно он или в него тоже врезался самосвал. — Ты правда не понимаешь? — Правда. «…с вами мне не нужно адаптироваться. Вам нравится, когда я говорю правду…» Ну может, действительно не врет. — У тебя получилось. В смысле, помочь. Хэнк тоже отвечает честно, а после — все-таки заставляет себя выпутаться из слабнущей хватки андроида; со скрипом сесть и даже отыскать ногами тапочки — пол холодный настолько, что прикосновение обжигает. Оборачивается — осторожно и чересчур медленно, на работе бы за такое уже умер от череды выстрелов — смотрит на Коннора. Тот в полу-расстегнутой, измятой рубашке — уже не такой белоснежной — и брюках, непригодных ко сну. В остальном: и волосы, и кожа, и лицо выглядят свежими до нечеловеческого, и только одежда смазывает резкое. Коннор аккуратно улыбается. — Вы выглядите лучше, чем вчера. Хэнк смотрит на Коннора — влажную мечту любого подростка — вспоминает собственное отражение, уродливое и гадкое; от этого разбирает хриплым, каркающим смехом, и улыбка на лице Коннора спутывается. Не так, как обычно — Хэнк видит, как мышцы лица многократно меняют положение, пытаясь подобрать эмоцию под программу. Только диод говорит откровенно алым, и выглядит все это, как… — Кофе ты не будешь, — говорит Хэнк нарочито-ворчливо. — Зато я буду. Запахи же чувствуешь? — Конечно, — диод перестает мигать, но цвет — цвет остается. — И как оно? — Я знаю, что вам нравится черный без сахара, но иногда вы добавляете в него ореховый сироп. Хэнк не хочет продолжать тему, потому что все это звучит откровенно похоже на «когда я чувствую запах кофе, я вспоминаю вас» — а он понятия не имеет, что там с Коннором будет, если программный сбой усугубится. Вдруг его спишут? Заберут на починку? Сотрут память? Приходит дурацкая мысль: человек, не понимающий, какую эмоцию чувствует и машина, запутавшаяся в равновероятностных алгоритмах — в принципе, очень похожая вещь. Особенно, если отчаянно хочешь в это поверить. Хэнк шаркает ногами по полу, обрушивает корм в миску Сумо — тот просыпается, как по команде, топочет тяжелыми лапами по полу. После наступает черед кофе и поиска чистой посуды. Коннор возникает за спиной, бесшумный и вежливый, опускается все на тот же стул, что и вечером — внимательно следит за действиями Хэнка, как едва начавший разговаривать младенец. Хэнк добавляет в кофе молоко — не специально, просто захотелось. Коннор хмурится. Есть вещи, которые он не сумеет понять никогда — Хэнк отдает себе отчет, и вкусовые привычки — одна из них. Но то, что он вообще думает о «когда» и «никогда»; о Конноре ни сейчас и здесь, а о Конноре «во времени»… Это либо очень хороший знак, либо очень плохой. Коннор достает из кармана маленькую фляжку, вопросительно смотрит на Хэнка — тот понятливо пододвигает кружку. Коннор наливает в кружку густую яркую дрянь. Тириум, голубая кровь. Были годы, когда журналисты обсасывали эту фразу вдоль и поперек, рождая леденящие душу сюжеты про «технологическую аристократию», «высший вид» и «новый разум». Они были чертовски правы. — Я выпью с вами за компанию, — Коннор едва не светится от собственного открытия — нашел способ симулировать человеческий ритуал, напрочь для машин бесполезный. Еще и взгляд такой, будто: можно? вам нравится? Хэнк добродушно усмехается — наверное, впервые за годы настолько искренне с кем-то помимо Сумо. Кивает и грузно садится напротив. Кофе в кружке горячий, подушечки пальцев у ободка — холодные. У Коннора — с точностью до наоборот. Коннор аккуратно притрагивается губами к керамическому краю, делает мелкий глоток, совсем по-человечески облизывает губы. Хэнк смотрит на него — не может не смотреть — не замечает, как начинает улыбаться. Хэнк не знает, что Коннор — видит; не знает, что Коннор решает не спрашивать о причине этой улыбки, потому что — не хочет ее спугнуть. Голубой тириум и красный диод — то, на что смотрит сам Хэнк, чуть щуря глаза от явного диссонанса — и то, о чем он тоже не спросит Коннора ни сейчас, ни потом. По той же самой причине — ну и еще потому, что вопрос выйдет риторическим. Хэнк теперь разбирается в цветах. Цвет безразличия — голубой. Цвет надежды — желтый. А красный… Красный — это цвет спасения. Все у этих андроидов не как у людей.