Х писем и У ошибок

«проблема тех, чей родитель алкоголик, заключается в том, что родителя-алкоголика не существует. просто потому, что алкоголик ― это тот, кто не может оставаться достаточно трезвым, чтобы вырастить своих детей»

Обида. Знаете, это чувство, которое ни при каких обстоятельствах не может принести пользу. Месть — отличный триггер к действию. Ненависть — почва для миллион попыток и целеустремленности. Но обида — нет. Обида может служить фундаментом лишь для саморазрушения. Она сжигает тебя изнутри, разрушает внутренний мир, оставляя лишь руины. Обида — это война. Война разума и сердца. Война, после которой остаются лишь останки того хрупкого, что было когда-то… Чимина заполняет обида. Затопила его сердце до краев, без шанса сохранить хоть что-то внутри. И уже давно. Даже сложно назвать точный период: Когда мама променяла его смех и радость на белые дорожки и шприцы? Когда сдала сестрёнку чёрт знает куда без намёка на возвращение её домой? Когда дом перестал быть домом, а сборищем непонятных мужиков, которые издевались над ним, и складом стеклянных бутылок от алкоголя? Когда она стала настолько безразлична, что не заметила, как продали, как обыкновенный товар на чёрном рынке. Сложно сказать когда. Но всему есть утешение. Да, не всегда правильное и здоровое, но каждому своё, верно? У Чимина — лезвие. Обида без боли не существует, они как симбиоз — одно целое. Моральная боль куда сильнее физической. Но знаете, перекрыть одно другим — это выход. Он понял это ещё в пятнадцать лет. Кровь мелкими каплями сквозь кожу, что поранили только что неглубоким порезом. Он растягивает это удовольствие. Это невероятная роскошь: чувствовать вместо моральной боли в сердце — физическую. Чимин этой роскошью наслаждается, запомнить пытается, запечатлеть в сознании как может быть хорошо без навязчивых воспоминаний, что каждый раз вскрывают старые раны опять и опять. Без эпизодов жизни, когда было страшно очень. Когда страх въедался в кости, заставляя дрожать и в судорогах содрогаться. Смотреть через щель в шкафу и молиться. Непонятно даже кому… просто повторять свою собственную молитву: «Лишь бы мама жила. Ещё один день пусть проживёт». А ведь молитва была услышана: она продолжала дышать. Каждый раз кололась так, будто специально умереть хотела, однако сердце пропускало удары. А Чимину для маленького огонька надежды много не надо. Каждый день просыпался в шкафу с надеждой, что мама обнимет, к себе прижмёт, тёплом поделиться и рядом будет… Глупый мальчик, наивный: каждый день надежда вдребезги разбивалась об реальность, а он верить продолжал… Вот кожа обнажается в красивых, ровных линиях в слове «мама». «Мама», что кровавыми линиями на запястьях. Тоска. Ещё одно необъяснимое чувство, неконтролируемое. Мы тоскуем даже по людям, что жизнь в ад превратили, доказали ее уродливость уже с детства. Чимин тоскует. Двадцать один год, но тоска и обида никак не отпускают истерзанное дитя, им внутри него обитать нравится. Где только не было вычерчено лезвием на теле «мама». А он только это слово хочет шрамами на теле сохранить. Излить в них все обиды и стать наконец свободным, но и тут никак не получается. Одинокая слеза стекает по щеке и прям на кровавые линии, солью на рану. И не разобрать сразу от чего появилась: все смешалось, стало одним хаосом. Сидит на кафельном полу в ванне и даже тело отмыть от чужих рук уже не пытается. Отпечатки ожогами повсеместно и никакое лекарство заживить не в силах. Процедура саморазрушения ритуалом стала после каждого клиента. Ритуал наслаждения, когда физическая боль все мысли из головы сдувает, акцентируя лишь на разрыве кожи. Не даёт думать о том, насколько ещё грязнее может стать его тело, душа и разум. Но Чимин совсем не понимает, что душа его чистая. Да, шрамами покрыта из обиды и тоски, но добрая. Улыбка, что дарит окружающим, светящаяся, такая тёплая. Влюбляющая в себя, магнитом притягивает, доверие вызывает. Ведь Чимин на самом деле ребёнок… такой незащищённый, наивный и чистый. Судьба не даёт испытания, которые мы не можем пережить, а у него они невыносимые. Чимин невероятно сильный: все ещё живет с надеждой в сердце, что судьба будет благосклонна к нему. Кто-то скажет — глупец, кто-то — воин, но разве имеет это какое-то значение? Он не задумывается о таких вещах, лишь ждёт. Любовь… в книгах она описывается как нечто прекрасное… вот бы хотя бы ненадолго почувствовать, что меня любят. Какого это? — и тут вдруг образ мамы всплывает в сознании. Сколько боли было причинено, а все ещё с любовью ассоциируется. — Мама… она ведь любила меня? Все мамы любят своих детей… да, она меня любила, я верю, — а слёзы сильнее из глаз каплями стекают, — она… она просто не знала, как правильно, да, не знала… — а легкие уже свою функцию исправно выполнять не могут, — она хотела любить меня, я знаю. Она же мама... — не знает уже, как свой разум уверить в этой неправде. Дверь распахивается, запуская легкий ветерок, что волосы спутывает. — Чиминни… — на выдохе произносит, будто пока шёл сюда, не дышал даже. В считанные секунды на коленях рядом с ним оказывается. — Чимин… — слов подобрать не может. — Ч-что ты здесь делаешь? — вытирает слёзы, и руки скрыть пытается. Юнги без слов все понимает. Он стал неким спасателем, что всегда вовремя оказывается, когда ангел в ад попадает, свои крылья вновь и вновь обрывая. Достаёт из кармана бинт с перекисью и начинает обрабатывать нежно, дует на полосы от лезвия. «Снова это «мама». Каждый раз только оно. Что же с тобой, Ангел, случилось, что до сих пор не отпускает?» — думает, а спросить не может. Больно сделать боится. Юнги до сих пор не понимает, почему каждый раз спасать готов, хочет рядом всегда быть, на страже стоять. Чимин, как все в этом борделе, заложник без шанса свободы. И Юнги такой же, разве что статусом чуть выше, но на деле такая же пешка, об которую правитель ноги вытереть может. Последний бинт оборачивает, а ни одного слова так и не сказал. Не знает даже: нужно ли? Зато Чимин спросить хочет, его мнение узнать. Они вообще любят поговорить, в друг друге утешение найти… — Как думаешь, что такое любовь? —первым тишину разрывает. «Почему же ты, Ангел, с таких сложных вопросов начинаешь?» Молчит. Чимин руки все равно спрятать пытается, ведь стыдно. Стыдно, что Юнги каждый раз раны его обрабатывает, бинты всюду носит, лишь бы всегда наготове быть. — Прости. — За что? «Почему ты извиняешься передо мной? Это я должен прощения просить: обещание своё выполнить до сих пор не могу, а ты с каждой минутой в этих стенах гаснешь, глаза твои красивые тускнеют». — Я снова это сделал… — пальцы в кулак сжимает, чтобы не заплакать. Юнги рядом садится, позу Чимина копируя: голову на край ванны опирает, ноги в коленях сгибает. — О каком именно виде любви ты говоришь? — игнорируя извинения, на первый вопрос отвечает. — Не знаю, а ты с какой знаком? — Я люблю Намджуна. Братская любовь. «А я не чувствовал никогда ее и не показал сам, ведь сестрёнку сберечь не смог…» — А еще? — Материнская. Сердце сильнее сжимается, больно делает. Несмотря на это, Чимин о ней больше узнать хочет. — А какая она? — Чимин… — Юнги не знает всей истории, но догадывается. Ведь не просто так это кровавое «мама» по всему телу. — Нет-нет, не переживай, мне не больно, — обманывает, лишь бы продолжал. Он хочет узнать о ней больше, чтобы потом иллюзию создать. Иллюзию, где мама его любит. — Ее объятья, такие тёплые и уютные. Как бы холодно не было, всегда согреют. — Разве только материнские объятия согревают? — Ну, может просто объятия любящего человека? Думаю, вся суть в любви. — Все виды любви в своём проявлении похожи, разве что чувствуется по-разному. «Чувствуется по-разному… вот бы и мне когда-нибудь почувствовать, что меня любят и я смог бы любить в ответ». Чимин пока не знает, что и эта молитва услышана. Ведь как можно не принять молитву чистого дитя… Соединились две души: одна, что любовь свою дарить хотела; другая, что жаждала любви.