100 лет одиночества

Он вваливается в квартиру через окно, неловко зажимая ладонью дыру в животе. Привычка стягивать раны паутиной на этот раз не спасает — травма слишком серьёзная, кровь продолжает сочиться сквозь паутину и закоченевшие пальцы. Подняться не выходит, последние силы он потратил на то, чтобы добраться домой, и теперь ему не доползти даже до ванной, где, кажется, оставалось ещё хоть что-то в аптечке. Загнуться от адской боли на полу своей же квартиры — какой ироничный конец для Человека-паука. — Пит, это ты? — раздаётся слегка сонное от двери в комнату, и он вздрагивает всем телом, не удержав болезненный стон, и слышит торопливые шаги. — О, боже… Он забыл, что больше не один в этой квартире. Или не забыл, а сознательно полз сюда, пачкая крыши кровью, зная, что здесь его ждёт тот, на чьих руках не страшно умереть. Тёплые ладони стискивают плечи, заставляя развернуться, смутное беспокойство в голубых глазах сменяется ужасом. — Как это произошло? Нет, молчи. Не трать силы, — Питер осторожно подхватывает его на руки, и можно прислониться головой к надёжному тёплому плечу, прикрыть глаза… — Не смей засыпать! Держись. Сейчас что-нибудь придумаем… Ты должен был позвать меня. — Нельзя, — он с трудом выговаривает непослушными губами. — Никто не должен знать… что мы вдвоём. — Никто не должен причинять тебе столько боли, — Питер бережно укладывает его на диван, подсовывает под спину что-то мягкое. Может быть, запасная простыня или даже чья-то рубашка, всё проще отстирать от крови, чем сам диван. Питер отстраняется, и он, не задумываясь, выбрасывает руку вперёд, силясь поймать. От резкого движения рана взрывается болью, он снова тихо жалобно стонет. Тёплые пальцы невесомой лаской скользят по взмокшему лбу, Питер мягко улыбается. У него в глазах всё расплывается, но эту улыбку и лучащиеся беспокойством голубые глаза он запоминает отчётливо. — Я за аптечкой, — тон мягкий, успокаивающий. Он пытается дышать ровнее, слушая уверенный ласковый голос, но не выходит. Слишком больно. — Я сейчас вернусь. Не закрывай глаза, пока меня нет, хорошо? Он кивает и заставляет себя разжать пальцы, сомкнувшиеся на чужом запястье. Не закрывать глаза кажется очень сложным, пока Питера нет рядом. Когда его нет рядом, то кажется, что само его присутствие здесь — лишь сладкий сон, наваждение, а значит, нет смысла бороться за жизнь, нет смысла спорить с каждой каплей крови, вытекающей из бесполезного непослушного тела. Питер возвращается очень быстро, ставит рядом потрёпанную коробку, в которой он хранит медикаменты, хмурится, рассматривая и перекладывая надорванные упаковки. Он не верит, что лекарства в их вселенных сильно различаются. Но даже если и так — Питер разберётся, он должен. Питер гораздо более… логичный и упорядоченный, чем он. Довериться Питеру кажется самым правильным. Он слабо чувствует укол где-то поблизости от раны, больше — тёплые пальцы, скользящие по предплечью, взволнованное частое дыхание возле щеки, лёгкий аромат всё того же одеколона и дешёвого мыла, которое нашлось в его ванной комнате. Он правда не помнит, когда забросил быт до такой степени, чтобы не суметь предложить гостю ничего лучше. — Потерпи. Скоро станет полегче, и мы этим займёмся. Ты должен был мне позвонить. Я хотя бы забрал тебя, и тебе не пришлось бы тратить силы, добираясь сюда. — У меня нет твоего номера, — он беспомощно улыбается. Боль понемногу начинает отступать, и он не знает, хорошо ли это. Он бы хотел, чтобы Питер продолжал сидеть рядом с ним, но у Питера не будет причин этого делать, если всё станет в порядке. — О, это большое упущение. И я обязательно его исправлю. Сможешь немного приподняться? — ловкие пальцы проходятся по застёжкам костюма, помогая его снять, и губы Питера неодобрительно поджимаются от вида многочисленных неряшливо выглядящих шрамов. Он виновато отводит взгляд, зная, как прозвучат любые оправдания. Фактически, они были слишком похожи, чтобы такой умный человек, как Питер, не смог догадаться, что в данном случае физическая боль лишь способ заглушить душевную. Не мог не понять, что это далеко не первая ночь, которую он проводит в крови и боли, которую некому остановить и облегчить. — Ты такой умница. Мне вот не приходило в голову так её использовать. — Правда? — он слабо улыбается. — Сломанную руку на паутину подвешивал, было дело, но закрывать рану — нет, не додумался, — Питер аккуратно счищает паутину и проводит по его животу влажной тряпкой, стирая запёкшуюся кровь. Хмурится, что-то подсчитывая, слегка касаясь обнажённой кожи кончиками пальцев. — Надеюсь, обошлось без внутренних повреждений, иначе придётся нести тебя в больницу. Он отчаянно мотает головой. Никаких больниц. — Знаю, — коротко вздыхает Питер. — Тоже не люблю. Но рана кажется глубокой, а зашить я смогу максимум кожу. Всё-таки, как это произошло? — Налетел на что-то, — он хрипло и коротко, без веселья, смеётся. Правда ведь даже не запомнил, чем ему прилетело в пылу драки. — Не надо ничего шить. Это всё… пройдёт. — Это всё действие обезболивающего, — Питер протягивает руку и мягко, ласково гладит его по волосам, склоняется ближе. — Позволь позаботиться о тебе, Пит. У него перехватывает дыхание. Когда в последний раз кто-то хотел заботиться о нём? Только она, но… боже, это было так давно, и после… всего, что произошло… Он закрылся, никого не подпуская к себе близко, ведь так безопаснее. Для всех. И сам не заметил, когда отстранённость переросла в агрессию, а высокий болевой порог — в безразличие к себе. А боль потери, чувство вины и одиночество так и остались внутри. — Эй. Тише, — Питер пересаживается ближе, аккуратно, почти невесомо обнимает, зарывается ладонью в волосы, чуть прижимая к себе. Он понимает, что слёзы текут по щекам, вцепляется слабыми ещё пальцами в ткань то ли футболки, то ли рубашки, тычется мокрым носом в надёжное плечо, смутно ощущая, как ласково гладят по волосам и крепко прижимают рану, наверняка снова кровящую, слышит успокаивающий шёпот. — Ты удивительный. И очень сильный. И больше никогда не останешься один. Он чуть отрывает голову от тёплого плеча. Питер смотрит ласково, кончиками пальцев стирает его слёзы. Наклоняется к нему и оставляет нежный целомудренный поцелуй на переносице. — Обещаю. Когда ему удаётся взять себя в руки, Питер всё-таки настаивает на том, чтобы зашить рану, хотя он почти уверен, что реальной жизненной необходимости в этом нет, но… Осторожные ласковые прикосновения, забота и поддержка, которыми столь щедро одаривают его замёрзшую в одиночестве душу, не позволяют упорствовать в самобичевании. Воспоминания почти не тревожат, когда он рассматривает сосредоточенного Питера, возящегося с тем, чтобы стежки были аккуратными и не оставили шрам — хотя напоминание об этой ночи он совсем не против сохранить. Как ни странно, в аптечке находятся и бинты, а он был уверен, что кончились ещё неделю назад. Питер накладывает не стесняющую движения повязку — хотя не то чтобы были силы это проверять — завязывает аккуратный узелок и отстраняется. Невыносимо жаль, что теперь, когда всё закончилось, он уйдёт. Что нельзя удержать его рядом с собой хотя бы ещё немного. Нельзя хотя бы потому что Питеру нужно беречь спину. Но — не проходит и минуты, как Питер возвращается с отмытыми от его крови руками и дополнительным пледом. Он только теперь замечает, что зубы стучат, должно быть, морозит из-за кровопотери. Питер берёт с тумбочки его телефон — удивительно, как быстро он разбирается с незнакомой, должно быть, техникой, они из чуть разных, кажется, временных потоков, и в его мире ещё не изобрели смартфоны, но он же Питер Паркер, идеальный Питер Паркер — и демонстративно вбивает в телефонную книгу номер. — Теперь ты сможешь мне позвонить. И будешь это делать, если понадобится помощь, хорошо? — Питер ныряет к нему под плед, мягко обнимая. — Не надо, ты же… — Молчи, — звучит чуть строго. — Мы подумаем об этом завтра. А сегодня тебе нужно тепло и отдых. Кажется, он так и засыпает, всё ещё чувствуя его руки на своей коже.