100 лет одиночества

Он просыпается от странного ощущения, и далеко не сразу понимает — просто выспался. Впервые за очень, очень долгое время его не тревожили кошмары, сожаления прошлого и полицейские сирены, позволив спокойно проспать всю ночь и проснуться только тогда, когда солнце уже вовсю освещало квартиру. Чуткий слух ловит со стороны кухни приглушённую возню, лёгкие шаги и звук чего-то шкворчащего, и его накрывает острое чувство не-одиночества. Здесь есть кто-то, кроме него. Кто-то, в ком совсем нет угрозы. Плотно охватывающие торс бинты напоминают, что без резких движений лучше обойтись, но оставаться лежать он просто не может. Угол, отведённый в его квартирке под кухню, как правило, зарастает пылью. Он чаще либо вообще забывает поесть несколько дней подряд, либо перехватывает что-то на бегу, не заморачиваясь готовкой. И уж точно там никогда не царил такой идеальный порядок, когда даже скорлупки от яиц выложены в мусорном ведре аккуратной стопкой. Стоящий к нему спиной Питер чуть вздрагивает, что значит — он замечен, можно больше не таиться. Можно просто подойти и робко обнять, уткнуться носом в затылок, прикрыть глаза. — Доброе утро, — Питер легонько сжимает его пальцы. — Тебе не стоило вставать так рано, швы могли разойтись. Он молча качает головой, потираясь носом о чужой затылок. Правда не помнит, чтобы кто-то когда-нибудь готовил ему завтрак. Ну, Мэй, разве что, но это другое, да и живёт отдельно он уже несколько лет. Комок в горле не даёт выговорить слова благодарности. Питер успокаивающе поглаживает его пальцы, прежде чем снять с огня сковороду. — Ничего, что я хозяйничаю? — Нет. В смысле, всё хорошо, — он тянется к подвесному шкафчику за тарелками, но Питер легонько шлёпает его по рукам, запрещая напрягаться. Вытаскивает тарелки сам, раскидывает по ним свежеприготовленный омлет. — Ты давно проснулся? — Что-то около часа. Подумал, нужно дать тебе поспать подольше, ты выглядел таким утомлённым. Наверняка и ранение только следствие невнимательности от усталости. Это же не повредило никаким планам? — Питер вдруг хмурится, и хочется протянуть руку и разгладить эту обеспокоенную складочку на переносице. Вместо этого он крепче стискивает вилку, принимаясь за омлет. — Ты же работаешь где-то? — Зарабатываю на селфи, — заметив явное непонимание собеседника, поясняет с усмешкой. — Продаю фото Человека-паука. — А, так вот как это у вас называется, — Питер возвращает усмешку. — Да, но… Что-то более стабильное? — Нет ничего более стабильного, чем бандиты Нью-Йорка. На аренду хватает, — он оглядывается на окно. Обычно в это время он уже носится по городу в поисках неприятностей — ничего больше в его жизни всё равно нет. Но сегодня… Сегодня на его ладонь аккуратно ложатся тёплые пальцы. — Для твоего выздоровления будет лучше, если сегодня ты останешься дома. Я могу подменить тебя на улицах. Никто не станет присматриваться к лёгким отличиям в костюме. — Это неудобно… — Наоборот. Это тебе резкие движения с такой раной противопоказаны. Послушай, Пит, — Питер пересаживается ближе, аккуратно обнимает за плечи. И приткнуться к нему ближе так естественно… — Тебе нечего бояться. Обещаю. Я прорвался к тебе сквозь мультивселенную не для того, чтобы покинуть. — Не понимаю… Тебя разве никто не ждёт? — Знаешь эту теорию об «эффекте бабочки»? То, что мы сделали там, втроём, сильно повлияло на мой мир. Мой лучший друг выжил и увёл у меня девушку. Но, думаю, так даже лучше. ЭмДжей — моя, уже не моя, ЭмДжей — слишком часто оказывалась в опасности из-за того, что я Человек-паук. Не те, кого мы вылечили, так другие злодеи всё равно рано или поздно пришли бы за ней. Ей без меня будет безопаснее. А я закрыл эту страницу и хочу двигаться дальше. Если… Если ты не против. — Я не… — он мотает головой и покрепче прижимается к Питеру. — Я хочу, чтобы ты остался. Со мной. — Я останусь. Пауков вообще довольно сложно вывести, знаешь? — Питер мягко улыбается. — Принести тебе что-нибудь из города? — Принеси мне оттуда себя. Постарайся не заблудиться, думается мне, что-то всё-таки должно различаться, — он заставляет себя отстраниться, хотя это невыносимо сложно. — Чутьё всегда выведет меня к тебе, — Питер ласково, целомудренно целует его в лоб и поднимается. — Отдыхай, пока меня нет, хорошо? Он провожает Питера до пожарной лестницы и, закрывая окно, старается не залипать взглядом на красно-синий силуэт, быстро перемещающийся между домами. Вместо этого отступает вглубь квартиры, находит свой телефон и суёт в карман. Чтобы сразу ответить, если Питеру вдруг понадобится помощь. И растерянно рассматривает полупустую квартиру, пытаясь вспомнить, что вообще можно в ней делать целый день. Наверное, стоит начать с уборки. За следующие несколько часов — со всеми предосторожностями, Питер ведь просил не напрягаться — он успевает перемыть даже ту посуду, которая не совсем в этом нуждалась, с интересом устраивает раскопки поддиванного мира, выясняет, что у нормальных пауков паутина не исчезает спустя время и её всё-таки стоит убирать, а не плодить конкурентов на своей собственной территории, избавляется от всей пыли, которую нашёл, а также совершенно внезапно знакомится с милейшей старушкой-соседкой, столкнувшись с ней у мусорных баков. Всё это помогает отвлечься и не мониторить ежеминутно новости в поисках сообщений о Человеке-пауке, но всё же, совсем скоро его начинает захлёстывать паника. И Питер словно чувствует это, возвращаясь как раз тогда, когда он уже всерьёз решает, что пора выбираться на улицы и искать. Звук открывающегося окна — оказывается, рама скрипит, неплохо бы смазать — отвлекает от поисков завалившихся куда-то перчаток от костюма, а уже в следующий момент его аккуратно обнимают тёплые руки. И в любой другой день внезапное касание заставило бы его отскочить под потолок и ударить в ответ, но теперь — это не угроза. Пахнет пылью и порохом, немного — чем-то сладким, слабый флёр химических реагентов почти исчез. — Я ведь просил отдыхать. Конфетку не заслужил, — Питер жестом фокусника извлекает откуда-то маленькую круглую конфетку в цветастом фантике. — Откуда такая прелесть? — он замечает, что уже прижался ближе, что пальцы сами вцепились в чужое предплечье. Оказывается, рисунок паутинки на костюме Питера вполне рельефный. И очень приятный на ощупь. — Дети обыкновенно благодарнее взрослых. Стоит достать им улетевший шарик — и с тобой поделятся самым дорогим, — Питер тянет его к дивану и легонько подталкивает, вынуждая лечь. — Я загляну в душ, а потом проверим, как твоя рана. И имей в виду, если встанешь — я это замечу. И тогда точно никакой конфетки. Он послушно кивает, застенчиво улыбаясь. Прикрывает глаза, слушая шаги, шорох снимаемой одежды, плеск воды. Звуки, убедительно доказывающие, что он больше не один. Должно быть, он снова засыпает, успокоенный, потому что следующим, что он осознаёт, становятся путающиеся в волосах тёплые пальцы и ощущение пристального, но ласкового взгляда. Ощущение безопасности, памятное по прошедшей ночи. — Ты такой милый, когда спишь, — улыбается Питер. — А когда не сплю? — он потягивается до тех пор, пока его бережно, но твёрдо останавливают. — Давай я сначала посмотрю, что там, — Питер аккуратно распутывает бинты и щекотно проводит кончиками пальцев по животу, осматривая швы. У него перехватывает дыхание. Питер сидит рядом с диваном на коленях, одетый в одни джинсы, на плечах поблёскивают в солнечном свету нестёртые капли воды. И это слишком прекрасное видение, чтобы так сразу поверить в его реальность, а не посчитать продолжением сна. — Хорошо заживает. Но я всё же попрошу тебя быть более осторожным хотя бы ещё несколько дней, — Питер наклоняется ближе, почти шепчет. — А когда не спишь, я постоянно хочу тебя поцеловать, — и это явно не то, чему можно сопротивляться. Чуть привстав, он цепляется за плечо Питера, тянет на себя. Пальцы чувствуют напряжение натянутых мышц. Чрезмерное, пожалуй. И если вспомнить, что ночь они провели на этом самом диване — не самом удобном и для здоровой-то спины… — Ложись. — Что? — Питер недоуменно моргает. — Я дурак, — он тянется ближе сам, нежно целует приоткрытые в удивлении губы. — Отпустил тебя летать по городу с больной спиной. Ложись. Я всё исправлю. — Тебе не обязательно… — Я хочу заботиться о тебе тоже, — он бережно прижимает Питера к себе, вслушиваясь в чуть убыстряющийся ритм его сердца. Звук, которому определённо нужно сонастроиться. — Ты обещал доверить свою спину только мне, помнишь? — Только не напрягайся, хорошо? — Конечно, — он уступает Питеру место на диване. И конкретно залипает на его спину: на сильные, чётко очерченные мышцы, россыпь аккуратных крохотных родинок. Довольно широкий шрам на пояснице — это, должно быть, от того ранения в чужой вселенной. Он нерешительно обводит шрам кончиками пальцев, вспоминая, как испугался тогда. Испугался снова потерять родного человека… — Эй. Это правда не обязательно, если что-то не так. — Всё так, — он встряхивает головой, прогоняя неуместные сейчас воспоминания, садится рядом, пристраиваясь на самом краешке дивана, и кладёт ладони на напряжённые плечи, аккуратно начиная разминать. Кожа под пальцами мягкая, почти шёлковая, и это как минимум странно, учитывая, какой жизнью они оба живут, но так мило. Сильные мышцы, скрытые под ней, постепенно расслабляются, разогреваясь, и… Сначала кажется, что почудилось. Но нет, Питер действительно тихо — на самой грани слышимости, словно звук рождается не голосовыми связками, а как-то иначе — довольно урчит, как большой тёплый кот, пригревшийся под руками, и мягко, чуть заметно приподняв уголки губ, улыбается. Он склоняется ниже, прислушиваясь, стараясь не спугнуть ни самого Питера, ни это удивительное чувство глубоко внутри, так оглушительно похожее на любовь. Ему так страшно разрушить всё одним неудачным словом или движением… Питер чуть прогибает спину, позволяя на миг увидеть контур тонких-тонких, будто бы тронешь и сломаются, рёбер. Он правда не понимает, как человек с такими костями может быть настолько сильным. Изнутри поднимается горячая потребность защищать, практически забытая, потому что у него давно не было того, о ком хотелось бы заботиться. Он аккуратно сгребает Питера с дивана и несёт в нормальную кровать — всё равно собирался уступить ему, и то, что вчера они провели ночь на неудобном диване, исключительно его вина. Не до конца зажившую рану немного тянет болью, но можно надеяться на паучью регенерацию и не обращать внимание. Отпускать он всё равно не намерен. — Что ты делаешь? — Питер аккуратно его обнимает, не делая ни резких движений, ни попыток вырваться. — Теперь твоя очередь отдыхать, — он максимально бережно опускает Питера на кровать. — А я попробую приготовить что-нибудь на обед. — Квартиру не спалишь? — Эй, я всё-таки жил один какое-то время, — он смеётся и наклоняется ближе. — Я очень постараюсь. Конфетка оказывается очень вкусной. Вероятно, потому что они делят её пополам.