А потом бывает так

– Скажи, что это тут развешено? Спрашивал Нолофинвэ. Двумя пальцами, осторожно, он держал… – Зачем ты трогаешь что ни попадя? – Феанаро вскочил. Сперва почудилось, что в руках у Нолофинвэ ящерица или даже змея – тёмная, в руку толщиной, довольная собой; потом морок рассеялся. Не было никакой змеи, а была вещь, сработанная хорошо, тонко и точно: орёл раскинул крылья, важно замер. Так бывает, когда за дело берётся настоящий мастер: ничего не хотелось изменить, орёл повернул голову ровно насколько нужно, и перья были той самой, единственно возможной длины, и камни в крыльях не сбивали с мысли о полёте. Как будто орёл сам себя ими увенчал, будто заслужил. Очень торжественная вещь, очень спокойная. Тот, кто её носил когда-то – или это была женщина? – та, что её носила, сперва тщательно всё обдумывала, и только потом делала. Феанаро почти представил гордый профиль, отточенные жесты. Сколько же здесь ещё загадок и сокровищ, самых разных – и сколько их ещё осквернено? – Не трогай, – не то приказал, не то попросил он, а сам глаз не мог отвести. – Где ты это взял? – На шкафу, – отозвался Нолофинвэ, – позаимствовал у статуи. Мне одному кажется, что этому не место в школе для детей? Из очередного прохода меж книгами и мебелью, который потихоньку делался тропинкой, выглянул Финдекано: – Чему не место? Что вы оба… Фу! – Вот и я говорю, – кивнул Феанаро мрачно, – я ведь такое уже видел. Правда ведь – как он забыл? В тот, первый раз, когда сыновья притащили к нему Гарри, и Феанаро ещё ничего не знал – ни что у Гарри нет родителей, ни что его, Феанаро, собственные дети воображают про него всякие ужасы, и не сказать, чтоб оснований вовсе не было – так вот, в тот раз Феанаро коснулся лба ребёнка, а потом встретил тёмную тварь. И Гарри чуть не умер. Как он мог позабыть, что тварей – несколько? Что это всё обрывки одной и той же души? И почему он сразу не поведал – сочинителю зелий, властителю, самому Гарри, да всем? – Не прикасайся, – попросил Феанаро в третий раз. – Это опасно. Это обрывок тьмы и часть… насильно разделённой души. Или даже не насильно. Он и думать об этом не хотел, тем более представлять процесс. Есть уровни искажения, о которых проще забыть – может быть, он поэтому сразу не поделился тем своим открытием? Или надеялся, что уж за это время или властитель, или сочинитель зелий всё выяснили сами… Но они видят мир не так и чувствуют не так. Может, они не поняли, что тот, кто мучил Кано, и та тёмная тварь в голове Гарри – одно и то же, то есть один и тот же. Одна и та же темнота, одна и та же разделённая душа. – А что, – спросил Нолофинвэ, – что мне с ней делать, касаться через тряпицу? Больно отрывисто спросил. Мы что же, ссоримся? – Я бы её сжёг, – предложил Феанаро сумрачно, – но нужно ведь ещё всем показать? Учителю, властителю… Должны же они знать, что тут у них хранится. – Фу, – повторил Финдекано, – дайте посмотреть. Какая мерзость. – О какой мерзости речь? – к ним присоединился Нельо; уже успел пройтись здесь, всё осмотреть – полистал старые книги, зачем-то смахнул с пары статуй пыль. Комната будто бы засомневалась – быть ей лесом или хранилищем старых испорченных чудес и старых вещей; тут и там пробивалась свежая трава, шумели листья – но в зарослях громоздились всё те же шкафы и зонтики. – Вот об этой, – Феанаро кивнул на диадему, которую Нолофинвэ так и не выпускал из рук. – Твой дядя почему-то не желает с ней расстаться. – А ты что, – тут же вскинулся Нолофинвэ, тоже как в старые времена, – хочешь себе? – Ты издеваешься? Присвоить себе этакую мерзость!.. Нет, Феанаро посмотрел бы, как сделано, отдал бы должное мастерству – если бы каждое звено и каждый камень не переплелись бы с тьмой накрепко. Не пропитались бы ей. Умница Нельо уточнил:  – А зачем вы вообще так долго с ней стоите? Я и щипцами бы не стал её касаться. И Финдекано тут же отмахнулся: – Да ладно тебе. Нельо как будто бы изо всех вариантов видел сразу худший – и представлял его в подробностях, и думал, как выкручиваться. Пройдёт ли это у него когда-нибудь? А Финдекано – непонятно, притворялся ли, или честно так чувствовал на самом деле – Финдекано как будто в самом тёмном лесу шёл бы, насвистывая. Вот и сейчас он мельком покосился на собственного отца, нахмурился мимолётно, посмотрел на Феанаро – и потянулся к той же диадеме. – Осторожно, – предостерёг Феанаро: может, хотя бы этот послушает, раз Нолофинвэ решил заупрямиться непонятно почему, – может мерещиться всякая мерзость. Мне мерещилась. – А, да? Финдекано уже вертел диадему в руках. *** – Хочешь, Хуан с тобой поиграет? С твоим волком? – Ни за что. – Почему? – Потому что я не собираюсь превращаться раньше полнолуния. – А если бы тебе самому можно было бы выходить из клетки только при полной луне? – Но ты и так ведёшь речь обо мне, и, позволю заметить, именно в полнолуние я в клетку захожу. – Тебя что, правда запирают? – Нет, я сам себя запираю. – В том-то и дело! Почему ты так… С ним совершенно было невозможно говорить, с этим Ремом Люпином. Наверное, учитель из него выйдет отличный – по крайней мере, он умеет тысячу раз, не раздражаясь, повторять одно и то же! Это сам Турко уже едва ли на стенку не лез, а этот так же ровно объяснял – нет, никаких экспериментов, никаких попыток дружбы, нет, я и волк – не одно, и нет, мы не друзья. Вот же вцепился! – Но он же кого-то любил, – повторил Турко уже просто от отчаяния, – он же сказал про стаю. Если бы он был сплошная тьма, он бы вообще ни с кем не водил бы компанию, кроме себе подобных! А Звёздочка – кто угодно, но не тёмное существо. С этим-то ты, надеюсь, согласишься? – С этим – да, и только. – Да сколько можно самому себя кусать? Тут волк на него посмотрел совсем уж странно. Но правда ведь – как можно мучить того, кто и сам в ловушке? Пришлось продолжить: – Он же играл с оленем, хотя волки – хищники. Если бы… да была бы в нём только тьма, он бы уже давно… – Он бы – что? – Разрушил свою клетку изнутри. Сподвиг бы тебя на плохие вещи. Ты же… здесь у вас ведь было, какой темноте отдать сердце. Ты не отдал. – Ты сейчас говоришь о том, чего не понимаешь. – Да это вы не видите простых вещей. – Надо же, – сказал Ремус Люпин, остановившись у очередной двери и глядя на Турко сверху вниз – непонятно, как умудрялся, – я ещё даже не начал преподавать, а уже вспомнил, какими упрямыми бывают дети. Что ж, спасибо тебе за эту столь своевременную демонстрацию. Всего хорошего. И закрыл дверь ровно у Турко перед носом, не пригласил войти. Как он ловко умеет ускользать! Турко даже не возмутился и не пошёл следом – пусть, и правда же, побудет один, может быть, в одиночестве услышит лучше. Дети, ха! Это кто ещё упрям! Хуан был у сочинителя зелий: наверняка делился шерстью, этого добра в достатке, а может, они там разговорились, Хуан хорошо рассказывает, а сочинитель зелий иногда хорошо слушает, именно если речь идёт о местном их осанвэ; может, в конце концов они все перестанут тут кидаться друг на друга? Только отец и Нолофинвэ ещё ничего, и Нельо, и Финдекано, и Гарри; но остальные! Даром что по местным меркам давно взрослые. Турко фыркнул. Хоть снова спрашивай совета у здешних кошек, причём у которой из – неясно. *** – Сделались анимагами?! Кажется, он её всерьёз расстроил, и будь она сейчас в другом обличье – распушила бы хвост. Нет, что за день такой! То волк, то кошка… Он ведь её застал за работой, она тоже готовилась к занятиям – как сочинитель зелий; только свитки все развернулись и парили перед ней. Стена из свитков. А он, кажется, только что из лучших побуждений выдал чужую тайну. Да, старую уже, но всё равно! – Угу, – ответил, пока свитки разглаживались и уже плоскими аккуратно падали в стопку, – крыса, олень и пёс. Но я не то хотел… – А маленькая проблема мистера Люпина вас ни в коем случае не касается. – Ты что же, его защищаешь от меня? Как учитель учителя? Но послушай, я вовсе… – Как учитель – бывшего ученика, – ответила она с достоинством, – и притом одного из лучших. Но защищала бы она, наверное, любого; как объяснить, что Турко ничего такого не имел в виду? – Я не за тем к тебе пришёл! Не чтоб пожаловаться. Я наоборот… Да, рассказчик чужих историй из него так себе; но он пересказал историю про пса и крысу, уже как смог, и вот тогда она застыла. – Сириус Блэк? – уточнила каким-то новым голосом, слегка дрожащим, и сразу становилось ясно, что по меркам своего народа она прожила долго, и сейчас и хочет поверить, и боится. – Крёстный Гарри? Здесь? – И он никого не убил, его вообще… да вы все его заперли, не разбираясь. Он уже слышал её: «Лично я никого не запирала», но она только вздохнула и утрамбовала стопку листов как следует. – Узнаю Альбуса. Собрать всех в одном месте и смотреть, что будет. Или позволить им собраться, что в данном случае почти одно и то же. Прошу прощения, я должна идти. Или, о – а какой был ваш вопрос? Она и впрямь уже застыла у двери – очень решительная. Знать бы, как тут всё распутывать. – Сначала я хотел спросить про волка – правда ли, что ему нельзя помочь, если у него есть… если он уже жил в стае, и стая эта состояла не из тёмных существ. Он… – «волк считает, что волк не может», тьфу ты, как это лучше рассказать! – Он будто сам себя обрёк на заточение. Потом я хотел спросить, не опасно ли Звёздочке… – Прошу прощения? – Не опасно ли псу, о котором я рассказывал, так долго быть собакой, и нельзя ли вернуть ему доброе имя как-нибудь быстрее. Потом я подумал, что им всем не помешал бы кто-то здравомыслящий, помимо нас – и вот я здесь. Она сняла очки и вытерла глаза. – Сириус Блэк… А я-то думала! Надеюсь только, у него достанет осторожности не попадаться Северусу. Хотя постойте-ка… Она явно что-то вспомнила, и Турко подтвердил: – Так ведь они пришли вдвоём. Ну, не пришли, а как это – переместились. Почти сразу после нас. – Пришли вдвоём?! И Северус ещё не вызвал никого из Министерства? – Но ведь он теперь знает, что Звёздочка невиновен. И Гарри знает. И властитель. И мы все. – Ну, знаете ли, – она всё-таки распахнула дверь, – мне срочно нужно поговорить с Альбусом. Что же до ваших размышлений – Блэку… Сириусу я помогу сама, если уж мадам Помфри мы пока не беспокоим, а Люпин… Раз  вы твёрдо намерены оказывать помощь, я бы на вашем месте делала всё, что считаю нужным. Если даже Снейп… Что сразу «даже»? С ним-то можно разговаривать.