Циклотимия

После такой изнуряющей игры мы вернулись на наш этаж, где по коридорам почти никто не ходил. Никого практически не было. Да и врачей здесь не хватает, ведь мало кто хочет работать с психами. - Ты проиграл и должен будешь половину своего ужина. - насмехнулся Сэм, пока мы сидели в коридоре и прохлаждались. - Что? Нечестно! Я и играть то толком не умел, а ты вообще наверное первый раз за такое долгое время поиграл в баскетбол. - Ну и что, оказалось я все ещё в форме и победил. - Хм. Я вел себя как ребенок и отвернулся от него от обиды. Я играть то толком не умею, а он ещё и требует от меня что-то. Каков нахал! Пока я дулся на него, отвернувшись как надувшая губы девчонка, я заметил ещё одного человека, который тоже в это время прогуливался в это время по коридору. Это был мужчина лет 40, совершенно лысый, а глаза были настолько выпучены, что мне показалось, что они скоро окажутся на полу. Он так спокойно шёл и даже будто не видел куда, как вдруг высказал: - Они придут за нами, нам всем придет конец! Мы все погрязнем в пучине крови и плоти, бегите... А потом резко посмотрел на меня своими большими карими глазами, отчего все мое тело подверглось в дрожь. От таких ужасных слов мое сердце забилось чаще от страха. Мое сознание не давало мне покоя своими вопросами. Зачем? Причем тут я? Кто, они? В пучине крови и плоти? Что это значит? Сэм тоже его заметил, но отреагировал совсем не так как я. Он повернулся ко мне и положил руку мне на плечо. - Не волнуйся, никто за тобой не придет, с тобой всё будет хорошо. У этого человека шизофрения самой последней стадии, ему уже ничего не поможет, просто успокойся. Хоть он меня и успокаивал, но все равно от понимания, что здесь, в этом месте, таких людей полно, хоть отбавляй, я немного побаивался. Весь оставшийся день я проходил курс лечения терапией, который мне порекомендовал Сэм, и пил таблетки. Сэм сказал, что эти курсы не только помогают успокоиться и расслабиться, но и в чем то проявить свои таланты. Только пока я ни в чем себя проявлять не хочу. И потом под вечер меня позвала в кабинет главный врач психотерапевт. Я сидел в коридоре и ждал своей очереди, изредка посматривая на время, от волнения. Конечно, я только вчера поступил и со мной хотят провести беседу. Но почему-то мне в этот момент было слегка страшно и волнительно. Ведь я ни разу никому не рассказывал о своих проблемах и попытках самоубийства. Хотя вспомнил, что недавно о попытках в подробностях рассказал Сэму, но тогда я не чувствовал никакого волнения. Дверь кабинета открылась и оттуда послышался голос женщины - врача о предупреждении, что она свободна. Я на еле трясущихся ногах встал и последовал в место, откуда издался этот немного грубоватый и низкий женский голос. - Здравствуйте. Я прошёлся по этой маленькой комнатке, как я заметил, и сел на мягкий офисный стул напротив такой же темнокожей женщины - психиатра. - Здравствуй, Джейсон. Я рада наконец тебя увидеть. Услышав этот дружелюбный тон, я слегка улыбнулся, подняв левый уголок губ. Ко мне ещё никто не обращался с такими добрыми намерениями. Обычно я слышал по отношению к себе только хладнокровие. Увидев, что я тоже рад нашей встрече, она продолжила беседу. - Хорошо. Джейсон, скажи ка, сколько тебе лет? - Восемнадцать. - опять по теме своего возраста стойко произнес я, на что она снова дружелюбно ответила: - Ух ты! Ты уже такой взрослый! Эта женщина разговаривала со мной, будто с ребенком, которому только исполнилось шесть, но я не был из-за этого зол или обижен. Мне было даже приятно, что ко мне обращаются с таким радостным выражением лица, какое было сейчас у неё. От неловкости я почесал затылок. - Да уж. - Хорошо. А почему ты к нам прибыл? Я была очень удивлена, что ты пришел сам. Один. Я был готов к этому вопросу и был настроен как никогда рассказать всю правду о себе. Мне пришлось долго рассказывать. Я говорил и говорил без конца, изливая душу. А она, изредка кивая головой, внимательно меня слушала. Иногда останавливала, задавая разные вопросы, и я с лёгкостью ей отвечал, объясняя в мелочах. Я рассказал про свою свою семью, которая по моему мнению ненавидела меня. Моя мать всегда прибыла в разъездах по работе, поэтому я почти её не видел. Я даже сейчас не вспомню как она выглядела, она почти никогда не была дома. А вот отец всегда был дома. Получал деньги по почте от жены и жил припеваючи без единого дня в работе. И у меня всегда было ощущение, что я для него просто не существую. Он никогда не обращал на меня внимания, не замечал, если я к нему обращался с какой-либо просьбой. Но если я что-то натворил, он почти всегда не упускал шанса морально испортить меня, унизить. Запирал меня в темном подвале и подкидывал еду, даже без тарелки, когда наступал обед или ужин. Лишь изредка отпускал, только сильно избив. На спине у меня все еще оставались шрамы от синяков, которые не сходили месяцами, а даже и годами. До появления своего младшего брата, на 5 лет младше, я получал все: любовь, ласку, внимание. Я был в центре внимания. Я был нужен. Но когда появился на свет он, да ещё и от какой то другой дамочки, которой отец когда-то успел присунуть и никогда ее больше не видел, я словно потерялся в тумане. Я не понимал как родной сын, законный может стать ненужным. Мне казалось, что меня просто стёрли, как простой карандаш ластиком. Про меня совершенно забыли и я стал пропадать. Мне становилось все хуже. Когда я стал старше, в четырнадцать лет я устроился на неполный рабочий день в магазинчике рядом с домом. Начальник меня в грош не ставил. Тоже ненавидел. Каждый день, возвращаясь домой мечтал исчезнуть. И где-то через два месяца я не выдержал и съехал от родителей. Последние годы, до семнадцатилетия, я жил в захудалом общежитии, куда меня смогли приютить парочка парней, с которыми я познакомился. Тогда я ближе к своему дню рождения, с которым меня кстати никто и не поздравил, я и стал думать о самоубийстве. Да что там с день рождением. Я уже как много лет забыл когда он у меня, только месяц помню. Я много раз пытался утопиться в ванной, но друзья всегда меня спасали, хотя и запрещал меня трогать. Ещё пытался несколько раз спрыгнуть с невысокого моста, но я постоянно ударялся об воду, да и на дне были слишком большие камни. Пытался повеситься, но либо веревка рвалась, либо ломалось то, к чему она была привязана. Позже, испробовав все способы, я пытался резать вены и истечь кровью, но это оказалось слишком болезненно. Только один способ я сторонился. Спрыгнуть с крыши высокого здания. Я ужасно боялся высоты, да я и сейчас боюсь. Я не осмелился бы даже зайти на крышу, не то что спрыгнуть. И после всех мучений и боли я здесь, в центральной больнице, в психиатрическом отделении. - Я сам решил от этого избавиться, ведь у меня все равно бы ни за что не вышло. Тем более я хочу наконец вдохнуть свежего воздуха. Я устал глотать один дым столько лет. Она сняла свои очки на цепочке и, как мне показалось жалостливые взглядом посмотрела на меня. - Понятно. Я рада, что ты сам решился на такой серьезный поступок. Мы попытаемся сделать все необходимое, чтобы тебе стало лучше. Спасибо за откровенность, можешь идти. Женщина взмахом руки указала на дверь, и я вышел из кабинета.