Альбинос

Иногда Цзян Чэн просыпается от жутких кошмаров. В них он видит смерть всех своих близких, но особенно ярки сцены, где они сгорают в пламени. Когда такое происходит, парень всегда приходит в комнату или к сестре, или к брату, чтобы успокоиться, чувствуя циркуляции их энергии. Этой ночью он снова видит дикую охоту, где вэньские псы разрывали всю его семью, а их хозяева смеялись. Самым ужасным воспоминанием о кошмаре был крик Вэй Ина, звенящий до сих пор в ушах. Цзян Чэн встряхнул головой и поднялся с постели, намереваясь наведаться к брату. Если в Юньмэн Цзяне их комнаты были совсем рядом, то в Гусу Лань их расселили подальше, чтобы предотвратить громкие ночные гуляния. Парень почувствовал что-то не то уже на подходе к покоям. А точнее — не почувствовал. Энергия Вэй Усяня всегда была ярка и заметна, сбивая с толку своей мощью. Сейчас же она совсем не ощущалась. Цзян Чэн глухо выругался, закатывая глаза и начиная молиться. Хоть бы тренировался, а не сбежал... Хоть бы не сбежал... С него бы сталось вновь устроить всем дозорным веселую ночку. Уверенные шаги эхом отражались от стен, ноги сами понесли к тренировочному полю. Луна освещала все больше пространства, показывая себя во всей красе и проливая свет на путь юного адепта. Оказавшись на улице, Цзян Чэн замер, будто в один миг лишившись жизни и превратившись в статую. Как же прекрасен был Вэй Ин в лунном свете! Белоснежная кожа, оттеняемая фиолетовыми клановыми одеждами Юньмэна (Ваньинь вздохнул, даже тут этот бесстыдник умудрился послать правила ордена, в котором они обучались, одеваясь в свою привычную одежду, а не в белоснежные ткани), и длинные волосы, будто самый дорогой шелк, растекшийся по хрупким плечам, спадающие вниз и закручивающиеся при каждом резком выпаде Усяня. Учебный клинок сиял, напитанный энергией временного хозяина. Парень словно танцевал, а луна освещала все вокруг, оберегая прекрасное дитя, лучшее из лучших своих творений. Цзян Чэн поразительно четко помнил упорство матушки в желании покрасить волосы парня, когда тот еще был совсем юнцом, когда тот только попал к ним. Как же тогда разозлился Ваньинь! Это была первая их крупная ссора, мать все стояла на своем, но и сын отказывался оставлять свою точку зрения, твердо решив отстаять кипенно-белые локоны своего братца. А тот стоял, покорно опустив глаза вниз, не зная, что и сказать. Кто же знал, что в итоге из него вырастет настоящий Дьявол во плоти, совершенно бесстыжий, но такой великолепный! Цзян Чэн помнит даже, как отец подозвал его и, усадив к себе на колени, спросил: — Что ты думаешь о своем новом брате? — мальчик недовольно фыркнул, ткнув пальцем, обвиняя, родителю прямо в грудь. — Ты отдал всех моих собак из-за него! Я его ненавижу! — и гордо запрокинул подбородок. Цзян Фэнмянь кивнул, на секунду его брови сошлись на переносице, а затем тот молча ушел, ничего больше не сказав. Лишь кинул грустный взгляд на сына. Разговор повторялся из недели в неделю, пока однажды Цзян Чэну не пришлось проснуться поздно ночью из-за криков "горячо любимого братца". Ваньинь даже удивился, что эти душераздирающие звуки услышал он один. Маленький мальчик прижался к стене, белоснежные ресницы намокли от слез, бежавших по щекам, дышать ему удавалось через раз. Задыхаясь от страха и кома в горле, он указывал куда-то в угол их теперь уже общей комнаты, где в темноте затаился небольшой песель. Цзян Чэн моргнул. Как щенок оказался в доме? Взяв на руки дворняжку, он отнес ее в комнату слуг, перебудив там всех, но заставив отнести пса из дома в такой поздний час. Это был первый раз, когда Ваньинь сам прогнал одну из собак, которая случайно забрела и осталась незамеченной. И как же ругалась матушка, обнаружив утром мальчиков, спящими в одной постели! Но еще больше она ругалась на слуг, не сумевших выполнить простейшее задание. Еще и пса проглядели, да так, что тот оказался в жилой комнате. Следующим вечером Цзян Чэн ответил своему отцу совсем иначе. — Знаешь, отец, мне жаль, что ты прогнал всех моих собак. Но я не знал, что кто-то может бояться чего-то так сильно. Должен ли я извиниться перед ним? И тогда Цзян Фэнмянь впервые с появления второго ребенка крепко обнял родного сына и поцеловал его в лоб, светло улыбаясь ему. Время все шло, дети росли, становились сильнее, вставали на путь самосовершенствования, и однажды, сидя у Яньли в комнате, Цзян Чэн заговорил: — Знаешь, шицзе, а ведь у него даже имя подходящее. Вэй Ин... Хотя меня почему-то не покидает мысль, что его должны были назвать Юэ Ши, — парень вздыхает и позволяет сестре расплести тугую прическу. Девушка звонко рассмеялась, начиная расчесывать длинные волосы брата. — Ты буквально Цзян Ваньинь! Ах, мой милый-милый А-Чэн... — она нежно улыбнулась. — Придет время, когда ты все поймешь, но не сейчас. А теперь иди, матушка будет злиться, если узнает о твоем позднем визите ко мне. Передавай нашему призрачку привет. А Цзян Чэн ведь тогда действительно ушел, так ничего и не поняв. Но сейчас, ослепленный лунной красотой Вэй Ина, он замер, не смея пошевелиться. И наконец понял! Шутка ли это судьбы или, быть может, просто совпадение, но как же был прав тогда Ваньинь, говоря про затмение. Вэй Усянь, даже не прикладывая никаких усилий, затмевал полную луну, перетягивая все взгляды лишь на себя. "Имей он возможность безболезненно находиться на солнце дольше часа, — подумалось Цзян Чэну, — и он затмил бы даже его." Наконец Усянь заметил гостя и поймал его взгляд. Глаза в глаза. Рубин и аметист. Ваньинь почему-то вспомнил милую проезжую торговку, сказавшую уже давным-давно, что Вэй Ин напоминает ей Бога смерти, прекрасного в своем величии, но способного убивать одним взглядом, не зря же глаза у него цвета крови, а Цзян Чэна она назвала воплощением войны. Опасным, тихим, ядовитым и удушающим. Те лишь диву дались, вот это новость! Сколько же воды утекло с тех пор, как все поменялось... — Лань Чжань! Цзян Чэн! Ребята! Громкий крик разрезал ночную тишь, Ваньинь наконец заметил и второго наблюдателя. Второй нефрит ордена Гусу Лань стоял чуть поодаль, не позволяя и капле эмоций появиться на холодном прекрасном лице. Вэй Ин же, отбросив меч куда-то назад, словно телепортировался, находясь теперь подле брата и Лань-господи-какое-же-у-него-мрачное-выражение-лица-Чжаня. — Вы нарушаете правила, — прозвучал глубокий голос молодого человека. – Отбой был давно, а после него нужно находиться в своих комнатах. — Усянь на это лишь вскинул бровь. — Да ты что, — хитро протянул он. — А что же тут тогда делаешь ты? Цзян Чэн с трудом смог сдержать улыбку, наблюдая за очередной перепалкой своего брата и известного любителя правил. Последний уже умудрился дойти до одежды Вэй Ина, на что тот возмущенно всплеснул руками. — Сейчас время после отбоя, я могу носить абсолютно все, что моей душе угодно! И вообще-то я вышел за Баем, у меня есть на это разрешение, — парень обвил руку Ваньиня, показывая Лань Чжаню язык, а потом тут же скрываясь за спиной брата. Услышав незнакомое имя, Лань Ванцзи вопросительно смотрит прямо в глаза Цзян Чэну. Тот вздыхает. — Его ручной ворон. И у него действительно есть разрешение, подписанное Главой Вашего клана, — Вэй Ин снова возникает из-за спины брата, чтобы показать язык Второму нефриту, и вновь пропадает там же. Цзян Ваньинь лишь закатывает глаза на ребячества парня, ощущая его успокаивающее тепло подле себя. — А вот и он! — восклицает радостно Вэй Усянь, наблюдая за белоснежной птицей, которая издает противное "кар-р" в сторону незнакомца, когда садится на плечо Цзян Чэна, чтобы оказаться мордочкой прямо к лицу Вэй Ина, уже скармливающего любимцу какую-то вкусняшку. — Извиняюсь за поведение этих двоих, Хангуан-Цзюнь, но правила нами действительно нарушены не были. Мы пойдем? — Нефрит кивает, наблюдая за воркующим с таким же белым вороном альбиносом. Покачав головой, парень уходит в другую сторону, пока троица направляется к своим покоям. – Могу я остаться с тобой? — спрашивает тихо Вэй Ин, когда они доходят до двери в комнату Цзян Чэна. Тот лишь распахивает ее в приглашающем жесте, искренне благодаря своего брата по духу и оружию за чудовищное понимание с полувзгляда. Остаток ночи они проводят вместе. Сердца их бьются в унисон, а энергия золотых ядер сплетает судьбы еще теснее.