Ghost'ya

      — Я уверен, что она — Спектр. Посуди сама, все факты на это указывают. Она не расплывчатая, детализированная. Вероятно, вступила в контакт с Морозовым, раз уж мы почти застали их за чаепитием, а также…       Джордж, при каждом новом шаге неосознанно толкающий её плечом, словно само его тело решило, что если оно заставит Люси потерять точку равновесия физически, то это непременно случится и с её убежденностью на словах, был непреклонен, но Карлайл не отставала, не уступая в споре.       — За исключением, того немалозначительного факта, что Алина, скорее всего, пила с ним чай, а не просто составляла компанию. Кружки было две, причём обе — я подчёркиваю — полупустые.       — Погрешности случаются.       — Да, но, что если… Она — Третий тип?       — Ты, должно быть, шутишь, Люси, — Джордж не только замер, но и закашлялся. Его тело продолжало упорствовать и прям-таки давиться ересью, о которой она рассуждала. — Мы никогда, я подчеркиваю, ни-ког-да не встречали этот тип.       — Что мешает Алине им стать? Локвуд?       Энтони, неспешно шедший позади и хранивший молчание до самого крыльца, с видом человека, завершающего ничем не примечательный вечерний променад, остановился и посмотрел на беззвездное небо.       — Дожди вряд ли прекратятся в ближайшее время.       — Причём здесь это? — вспыхнула Люси, почему-то ожидавшая, что он займёт её сторону в дискуссии. — Мы говорим об Алине.       — Хватит на сегодня пустой болтовни, — отрезал он сухим тоном, а затем, потеплев, добавил, — будем разбираться по мере нахождения неопровержимых доказательств. Я не исключаю, что твоя версия может оказаться правдой, но и версию Джорджа не спешу скидывать со счетов. Всё, за работу.       Карим, едва не светившийся из-за открытой благослоклонности Локвуда, вошёл на 35 по Портленд Роуд с триумфальной улыбкой на лице. Люси, с кислым выражением лица, открыла рот, чтобы съязвить, но в последний миг передумала и тоже направилась к двери. Уже находясь у неё, с рукой на ручке, она спиной почувствовала намерение Локвуда остановить её и обернулась.       — Это наша работа — разбираться с призраками. И я прошу, не забывай об этом.       — Зачем ты мне это говоришь? Я достаточно компетентна.       — Дело не в твоей компетенности, а в том, что ты не обезличиваешь этот случай. Ты даже зовёшь её по имени. Каждый раз. Когда окажется, что ты действительно права на её счёт, мы все можем оказаться в смертельной опасности. Не позволяй её беззащитности тебя обмануть, ладно? Алина — не та, кто нуждается в спасении. Её сердце не бьётся.       Люси, озадаченная, удивлённая и замёрзшая, с задержкой кивнула.

________________

      Свет, лившийся из-за окон в пол, изрезал всё пространство вдоль и поперёк, а из-за очень дурной привычки засиживаться за написанием текста до поздней ночи, а то и утра, Александр первые минуты усиленно моргал, чтобы избавиться от рези в глазах.       Алина привела его в свою обитель — на чердак. Мольберты, книги, столы, стулья и подвешенная в воздухе золотящаяся пыль: Александр в одночасье оказался в другом мире. В пропитанном теплом, маслянистым запахом красок и каких-то цветочных отголосков мире.       — Вот чем я была занята, — Алина деловито покашляла, привлекая рассеявшееся внимание Морозова, сбитого с толку убранством даже-не-комнаты, по его снобскому мнению, и устремил взгляд на полотно.       Сложенные чашечкой руки, внутри которых теплился огонёк, перерастающий в шар солнечного света. Света, способного изгнать тьму, расщепить её.       — Почему ты мне это показываешь?       — Ты позволил мне услышать частичку твоей истории, я не захотела оставаться в долгу и пролила свет, — здесь Алина гордо улыбнулась, что могло значить, как «Оцени искусство метафоры, ты же писатель», так и «Я тоже могу выёживаться», — на частичку своей.       — Так о чём же твоя история? — негромко спросил он.       — Думаю… — Алина поморщилась, посмотрела в окно, в сторону горизонта, сейчас нежно-голубого, и выдавила из себя, — о надежде. В конце концов, не каждая ли история об этом?       Он был готов поспорить, но, увидев, как поникли её плечи (видимо, осознание физической смерти иногда просачивалось сквозь заслон, поставленный ментально, и неприятно давало о себе знать) сказал:       — Может, ты просто мечтаешь стать… той, кому подвластно само солнце? Отсюда и эта картина. Лирическая героиня держит в руках буквально раскаленный шар света, а её кожа даже не сползает с неё лоскутами.       — Хм, — пожевав губу, глубокомысленно изрекла Алина. — Да, я бы хотела заклинать свет. Только представь, один взмах моей руки — и Лондон никогда бы не знал ненастья.       — Не считаешь, что тогда бы он потерял своё очарование и перестал быть Лондоном, каким мы его знаем?       — Вероятно, ты прав, — согласилась Старкова. — А ещё вероятнее, что ты так говоришь из солидарности с ним.       — Что?       — Разве тебе не говорили эти глупости про улыбку? Что стоит потянуть в сторону уголки губ, как перед тобой сразу падут ниц потенциальные любовники? Ну, знаешь… Этот бред. А ты чаще хмур, как Лондон, поэтому… ты тоже потеряешь своё очарование, если будешь постоянно улыбаться.       Александр сначала снисходительно покачал головой, а потом ощутил, как расползлись в сторону уже упомянутые края губ, как в уголках глаз проявились складки и как напряглись голосовые связки, воспроизводя странный бархатно-скрипучий звук. А потом он понял, это был его смех, вызванный тем, что Александр не успевал за ходом её мыслей. Её потрясающе интересных мыслей, наполненных хоть и неприкрытой лестью, но с налётом такой искренности, что морозные узоры, покрывающие стёкла зимой, могли бы растаять и стечь вниз каплями воды.       — Хотя забудь, — произнесла Алина. — У тебя и улыбка очаровательная.

________________

      Сделав успешный выпад и наотмашь ударив Джо, Люси, довольная, запыхавшаяся и зачарованная приятной усталостью, разливающейся по телу, замерла, обдумывая вчерашние события.       — А мне, значит, ты компанию составить не захотела, — нарочито обиженно проворчал Локвуд, появившийся на пороге фехтовального зала в рубашке и брюках. Люси встрепенулась, ушедшая в себя и бездумно пялящаяся на соломенного Джо, и подняла на Локвуда взгляд, спрятанный за чёлкой.       — Люблю болтать с этим пареньком. Вероятно, он лучший собеседник в Лондоне, — хмыкнула Карлайл. — Какие-то новости?       — Да, Джордж нашёл что-то.       — Что-то это что?       — Что-то, что не пожелал говорить одному мне.       Люси пожала плечами, переняв эту дурную привычку у всегда беспристрастного Энтони. Если Джордж решил загладить свою вину таким незатейливым, незатрачивающим энергию и усилия способом, то он глубоко заблуждается на её счёт.       Когда они с Локвудом спустились вниз и вошли в кухню, вокруг Джорджа царило бумажное бедствие: здесь словно прошёлся ураган. Вырезки из газет, какие-то скомканные клочки бумаги, смазанные, нечёткие фотографии были хаотично разбросаны по столу, за которым они вообще-то ели, часть листов свисала с края, а другая осторожно лавировала на пол.       — Вероятно, бардак — это то, о чём ты хотел оповестить нас обоих, — нарочито вежливо проговорила Люси, отыскав под завалами стул и усевшись на него. Тело полнилось отголосками активной деятельности, приятно ноя. Она перевернула фото, чтобы получше разглядеть запечатленное на нём, но спустя секунды лишь продолжала тщетно вглядываться в нечто, похожее на чёрное-белую лондонскую мостовую с бесформенными силуэтами людей, бредущих вдоль Темзы.       Джордж не обратил на них внимания, продолжая вчитываться, а потом, когда Локвуд раздражённо прочистил горло, дав понять, что спектакль можно и закончить, вскинул голову.       — Я поднял архивные данные об Алине Старковой. И вот, что нашёл. Её мать Ли Ниннин — урожденная китаянка из Кантона, вышла замуж за британского дворянина Виктора Старкова. Старков любил путешествовать, часто устраивал экспедиции на другие континенты. В одной из таких умер, подхватив местную лихорадку. Алине тогда было три года. Ниннин унаследовала поместье, но спустя два года тоже умерла. В свидетельстве о смерти не указано почему. Слишком странно. Но не суть. В результате чего Алина попала в приют.       — Что за приют? — плечи Локвуда напряглись, как и голос. Люси бросила на него мимолетный взгляд, отметив перемены в настроении.       — Керамзин. На юге Уондсворта. Основан в 1863 г. дворянином Керамзовым, прославленным героем войны, который по возвращении превратил свое поместье в приют для детей, осиротевших вследствие войн и других социально-экономических потрясений.       — Начнём оттуда. Может, местное руководство что-то знает о её жизни, друзьях, работе.       — Мы могли бы вернуться в поместье и ещё раз попробовать выйти с ней на контакт, — Люси не теряла надежды переубедить Локвуда с Джорджем, в частности первого, потому что знала, что со вторым это дохлый номер. — Она ведь не прячется, с Александром она говорит, мисс Морозова её видела.       — Да, но она избегает нас. И у неё есть причины не быть гостеприемной, — театрально округлил глаза и поднял брови Джордж, — будучи осведомлённой в том, чем мы занимаемся, поэтому я согласен начать с приюта, в университете никакой информации о ней тоже нет. Она не закончила обучение. Наследство в виде поместья свалилось ей на голову неожиданно. После смерти миссис Старковой за поместье устроили бойню родственники Виктора — двоюродные, троюродные братья и сёстры, даже тёти и дяди.       — Они даже не поинтересовались, где их единственная выжившая наследница?       — Конечно, нет. Её мать не оставила завещание или… оставила, но его уничтожили. Поместье огромное, и это я ещё не говорю о земле, его можно продать за большие деньги. В итоге к рукам его прибрала троюродная сестра Виктора Татьяна и, уже сама находясь на смертном одре, бездетная и никому не нужная, вспомнила об Алине, которой на тот момент исполнилось восемнадцать. Она училась в университете на художественном факультете, снимала небольшую квартиру на окраине. Это всё, что удалось выяснить.

________________

      — Кажется, при жизни мне нравилось это место, но теперь оно больше похоже на выгребную яму.       Александр невесело хмыкнул, когда Алина, сама того не понимая, отзеркалила мысли, посетившие его днём ранее.       Цветочный сад во внутреннем дворе не мог зваться таковым даже с большой натяжкой, он больше напоминал результат запустения, человеческого безразличия, ничто, оставшегося после стихийного бедствия. Здесь витали отголоски былого величия, буйного цветения, но они замерли, застыли в оцепенении, покрывшись чахлостью и накинув увядание в качестве савана. Здесь не хватало руки умелого садовода.       — Какие цветы здесь росли? — поинтересовался он, закуривая. Он не разбирался в сортах, знал банальный минимум, с которым сталкивался в жизни.       — Не только цветы, но и травы. Всякие, — её пальцы парили над пожелтевшими листьями призрачно и неуловимо, а губы сжимались в сожалении. — Лаванда, наперстянка, гортензия, розы. Бадьян, крапива. Мне нравилось проводить здесь время. Здесь было спокойно и умиротворенно, как-то уютно, что ли. Никого больше, я одна на многие мили. И цветы, земля, воздух.       Он вдруг представил, как она ухаживает за растениями, как увлечённо следит за их состоянием, корректируя и направляя в случае необходимости, предоставляя достачно солнечного света и воды.       — Ты всегда любила цветы?       — Мама привила мне любовь к ним, — Алина улыбалась, когда говорила о ней. Александр не мог отвести от её лица взгляда в такие моменты. Это чувство, ему непонятное, было любопытно. — Когда она приехала сюда, выйдя замуж за отца, она сильно тосковала по родине, поэтому искала чем себя занять, чтобы забыть о мыслях о доме. Поэтому занялась садом. Ходила на рынок, скупала различные семена, высаживала их. Некоторые из цветов, которые могут расти только в китайском климате, приживались, некоторые нет. Думаю, она также себя чувствовала. Как те, которые не приживались. Она до самой смерти говорила на кантонском и меня заставляла.       — Ты родилась уже в Лондоне?       — Да, — кивнула Старкова. — Я прижилась. Или мне нравится так думать. Было тяжело освоиться, особенно в приюте, и потом в университете, но в итоге из меня что-то вышло. Что-то, я надеюсь, сносное.       — Сносное? Исключительное, Алина. Я видел твои картины.       Она долго смотрела на него в тревожном ожидании, что он скажет, что не думает так на самом деле, ведь он редко бывал неискренним, а потом смущённо улыбнулась. Смотреть на неё, робкую, задетую заживо, на фоне мёртвого сада, серых полей и расходящегося трещинами дома было физически больно. Александр нервно затушил сигарету. Ему хотелось её приободрить, но он не находил слов. Алина сама заговорила, когда тишина вдруг встала поперёк горла.       — Хочешь, я расскажу тебе одну сказку?       Это была странная, почти неуместная просьба, но он вряд ли смог бы ей отказать, поэтому только молча кивнул. Его затошнило от дыма, которым пропиталась одежда.       Она села на крайнюю ступеньку, натянутая и задумчивая, всматривающаяся вдаль с видом человека, знающего ответа на важные вопросы. Александр стал подозревать, что рядом с ней становился мальчиком, который любил слушать истории.       — «У одного человека умерла жена, и сосед пришел выразить ему свое соболезнование. Каково же было его удивление, когда он увидел, что вдовец сидит на корточках и распевает песни. Сосед обратился к вдовцу: — Как не стыдно тебе! Ты прожил столько лет с женой. И вместо того чтобы оплакивать ее, ты поешь песни!       — Ты не прав, — ответил вдовец. — Когда она умерла, я поначалу опечалился. Но потом я задумался о том, чем она была до того, как родилась. Я понял, что она была рассеяна в пустоте хаоса. Потом она стала дыханием. Дыхание превратилось — и она стала телом. Тело превратилось — и она родилась. Теперь настало новое превращение — и она умерла. Все это меняло друг друга, как чередуются времена года. Человек же схоронен в бездне превращений, словно в покоях огромного дома. Плакать и причитать над ним — значит не понимать судьбы. Вот почему я начал петь, вместо того чтобы плакать».       Её мимика менялась, открывая для Александра тот факт, что он поторопился с первым впечатлением. Алина могла быть искусной актрисой. Она словно играла на сцене. Делала ниже голос, когда это было необходимо, поднимала брови, по-старчески хмурила лицо, все своим телом передавая тонкости поведения тех людей, о которых говорила.       — Откуда ты её знаешь?       — Мне её рассказывала мама, когда я прижималась к ней, горячей и кашляющей кровью, не понимая, чего вот-вот лишусь, и не желая понимать смысл глупой грустной сказки. Мы бываем слепы по собственной воле.       — Ты была ребёнком.       — Да, но я думала, что если кто-то, кто достаточно глубоко пророс в твоём сердце, умирает, то ты чувствуешь этот момент, понимаешь? — губы Алины дрогнули, она отвела взгляд и, выдохнув, нацепила уверенную улыбку, так и не достигшую глаз. — Чувствуешь что-то неладное по какому-то наитию или шёпоту, что это — конец. Но реальность всегда жёстче. Я уснула, а когда проснулась, она уже не дышала… Почему твои отношения с сестрой так холодны? Вы ведь это — всё, что у вас осталось.       Он изменился в лице, хотя эта резкая рокировка семейными фигурами и полоснула по нему остро заточенным лезвием, Александр отреагировал куда более спокойно, чем мог бы.       — Спустя время после смерти нашей матери Улла ясно дала понять, что не нуждается в моей заботе.       Он чувствовал толику стыда за то, что не был откровенен с ней в той степени, в какой была она. Морозов сжал пальцы, а затем, всунув руки в карманы брюк, отвернулся.       — Знаешь, в приюте я всегда мечтала о младшем брате или сестре. О ком-то, один взгляд на которого заставлял бы меня чувствовать себя дома, где бы я не находилась. Что бы между вами не произошло, она всё ещё твоя семья.       — Собирается дождь, нам лучше убраться отсюда.       Алине не понравилась ни расплывчатость ответа касаемо специфики его внутрисемейных отношений, ни резкая смена темы, но напирать она не стала. Он был ей за это благодарен.

________________

      К тому моменту, когда они прибыли в Уондсворт, предрассветный туман льнул к покосившимся домишкам, которые всё чаще вырастали по мере их продвижения. Их маленькая процессия сонно и ворчливо плелась вдоль безлюдных полей. Джордж, шедший впереди, сверялся с картой и периодически кидал на них взгляд, словно удостоверяясь, что они не отстали и не заблудились. Глаза Люси закрывались, она зевала и всё не могла скинуть с себя ощущение от мерной качки поезда, а Локвуд, не в пример ей, был до раздражения бодр.       — Думаешь, мы найдём там ответы? — поинтересовалась Карлайл, вовлекая его в разговор, чтобы избавиться от сонливости. Её мозг медленно, из-под палки крутил шестерёнки, как механизм старых часов, находящихся на последнем издыхании.       — Думаю, что-то найдём точно. Алина там всё детство провела. Такие места — находка для агентов, потому что информации всегда предостаточно.       Люси согласно кивнула, подавив зевок. Энтони был голосом рациональности… в свои лучшие дни. В остальное время она вспоминала, что сумасбродство — неотъемлемая часть каждого члена их отряда.       Она прокручивала тот разговор с Локвудом на крыльце так и сяк, лёжа в кровати, и делала выводы. Он безусловно был прав. Это легкомысленно — вот так слепо доверять Гостье только потому, что она умерла (вероятно, насильственной смертью). Но Люси не могла потопить в себе сострадание. В то же время она являлась компетентным агентом по борьбе с Гостями, поэтому одним из её подспудных навыков было вовремя отбросить все чувства на второй план. Притупить их. К тому же, это напрямую было связано с риском не только для её жизни, но и жизни её коллег. Поэтому она согласилась надеть на себя некоторую отстранённость, которая всегда жала ей в плечах, как прошлогоднее пальто.       Когда они добрались до приюта, поднялся ветер. Джордж деловито, не теряя времени постучал по входной двери. В окнах не было видно ни одного любопытного лица, а во дворе царила тишина и не было ничего, кроме сушащихся на бельевых верёвках простыней. Неудивительно, погода какой день стояла сомнительной для прогулок.       Спустя пару секунд дверь немного приоткрылась, оттуда выглянуло детское лицо с большими глазами и чумазыми щеками.       Люси оттеснила Джорджа и, дружелюбно улыбнувшись мальчику, присела на корточки перед ним.       — Позовёшь взрослых?       Он охотно покивал, но не успел подать голос, как позади него выросла фигура недовольной молодой женщины, а затем хмурое — женщины постарше. Она отдала отмашку первой, чтобы та увела ребёнка, а сама вышла на крыльцо.       Это была женщина с морщинами, старческими пятнами и седыми вьющимися волосами, собранными на затылке в строгий пучок. Её узкие губы были сжаты в тонкую линию, а глаза цепко осматривали их на предмет изъянов. Люси, поёжившись, выпрямилась и отступила к Локвуду и Кариму.       — Добрый день. Прошу прощения за несанкционированный визит, — начал Энтони, обаятельно улыбаясь. — Мы ищем нашу давнюю знакомую. Алину Старкову. Не могли бы вы подсказать, где она сейчас находится? Как я могу к вам обращаться?       — Ана Куя, — представилась она, сцепив руки за спиной. Ни один мускул не дрогнул на её лице. — Кем вы ей приходитесь?       — Она обучала нас в художественной школе. Мы очень дорожим теми знаниями, которыми она с нами поделилась, поэтому хотели бы навестить нашу наставницу, — с долей восхищения и признания проговорила Карлайл, скользнув взглядом по Джорджу, который согласно кивал. Они видели её работы — талант Алины безусловен, потому не пришлось даже притворяться.       — Мы ничего не знаем о её нынешнем местонахождении, — продолжил Джордж естественно. — Она упомянала, что выросла в Керамзине, поэтому мы решили узнать у вас. Должно быть, вы поддерживаете связь со своими бывшими воспитанницами?       — Нет, не поддерживаем, — отрезала Куя. — Здесь вы не найдёте ответов. Всего доброго.       В следующий миг дверь перед ними захлопнулась. Очень красноречиво.       Энтони сузил глаза и велел им уходить. Ощущение осадка в виде потерянного времени оседало в них троих в разной степени. Джордж бесился больше всего. Конечно, потерял столько времени, будучи одетым почти в три слоя одежды, с тяжёлым рюкзаком за плечами и картой в руках, которая складывалась из-за налетавших порывов ветра, а мог бы разгуливать по их общей квартире в одних трусах и футболке. Люси не сказала этого вслух, но мысленно немного злорадствовала.       — Она что-то скрывает. У неё зрачки расширились, когда она услышала имя Алины, — заявил Карим, пнув от бессилия камень.       — Согласен. Что-то здесь не так, — подтвердил Энтони.       Люси, шедшая позади них, услышала хлопок двери, обернулась и устремилась к поместью вновь, крикнув парням:       — Я сейчас. Кажется, обронила цепочку.       Никакой цепочки она не теряла, её попросту у неё не было. Она нацеленно двигалась к той безымянной девушке, которая вышла развешивать бельё. Но она-то об этом не знала. Как и подглядывающая за ними домоуправительница из-за окон на втором этаже.       — Извините, вы не видели тут цепочку? Она такая серебряная, тонкая.       Девушка подняла на неё сбитый с толку взгляд.       — Нет.       И продолжила заниматься своим делом. Её напряжённые пальцы были белыми и сморщившимися, а лицо изможденным и бледным.       — Я Люси, а вы?       Девушка помолчала, а затем коротко бросила:       — Энн.       Люси продолжила делать вид, что ищет драгоценность, и присела на корточки, рыская в мокрой траве. Хоть бы её усилия оправдались.       — Вы ищете Алину, да? — Энн присела тоже, запустив руки в таз и принявшись распутывать бельевых узлы. Голос её был тихим, кротким, дрожащий от страха и догадок, но больше всего — от неизвестности. — Её здесь нет. Я думаю, с ней что-то произошло. Что-то плохое. Найдите в городе Мальена Оретцева, — Энн встала и снова потянулась к верёвке. — Он был её другом. Они вместе выпустились из приюта. Но потом между ними что-то пошло не так. Он обычно бывает в рабочем квартале.       — Спасибо, — прошептала Люси. — Мы узнаем, что произошло.       Энн с надеждой ей кивнула и торопливо ушла.       Люси, пошатавшись у крыльца ещё немного и разочарованно вздохнув, медленно поплелась вниз по склону. Она закатила глаза, когда достигла Локвуда и Джорджа и последний сказал ей:       — Ну, и что это был за спектакль?

________________

      Когда они зашли внутрь, Александр поёжился из-за пробежавшего вдоль хребта озноба. Сегодня они снова были в саду. Снова сидели и говорили.       Алина привычно натянула рукава свитера, сжалась, тоже ощутив перепад температуры, из-за чего начала напоминать взъерошенного воробья.       — Подыщем тебе что-нибудь потеплее, — предложил он, сняв грязную обувь и оставив в коридоре. — Вещей Уллы здесь нет, но есть мои. Я надеюсь, ты не против?       И если сначала её лицо выглядело потеряно, невинно и смущённо, теперь оно озарилось озорной лукавостью.       — Примерить на себя одежду подающего надежды писателя? Не могу упустить такой возможности.       Они плутали по коридорам поместья, разговаривая и смеясь вполголоса, хотя всё пространство принадлежало им, никто не мог нарушить устоявшейся гармонии, но Александра не покидала подчёркнутая хрупкость каждого момента, разделенного с Алиной, потому что они оба прекрасно понимали, в чём заключается причина отсутствия уверенности в завтрашнем дне.       Первой его мыслью, когда он накинул на плечи Алины тёплый плед поверх своего свитера, который смотрелся на её тонких плечах мешком, и перехватил благодарный взгляд, было вытурить взашей каждого агента из парапсихологического агентства, который явится на его порог из добрых побуждений. Но вторая мысль, примчавшаяся стрелой незамедлительно и отчётливо остро, рождалась из рассудительности — Алина не нуждается в его заботе, он никогда не сможет обезопасить её, потому что сама её природа — природа призрака — являлась угрозой его существованию.       Одно её прикосновение могло убить его.       Но, смотря на неё, он и подумать не мог, что это создание могло умышленно причинить кому-то боль. Это Алина. Алина, ухаживающая за цветами. Алина, заботящаяся о детях в приюте. Алина, способная развести тучи руками.       Она созидала, а не разрушала.       Но действительность обрушивалась на его голову тяжёлым свинцовым ободом — непримиримо, беспощадно, мучительно — с ясностью одного простого факта: он опоздал, а Алина Старкова уже мертва.       — Не смотри на меня так, молю тебя, — тихо, но требовательно попросила Алина.       — Как?       — С жалостью. С сожалением, — она отвернулась не в силах смотреть ему в глаза и быстро пробормотала. — Ты прав, я задержалась, забылась. Мне пора.       Прежде чем бы она растаяла в воздухе, Александр негромко воскликнул, поддавшись импульсу, желанию, наитию — всему разом — всему, что молило её остаться.       — Постой. Я сожалею не о нашем взаимодействии, а о том, что не смог предотвратить того, что с тобой случилось. Я знаю, как иррационально это звучит, как глупо, как неправильно… Мы тогда даже не были знакомы. Но пойми меня, я хотел бы…       Алина обернулась. Её лицо посерело, губы дрогнули. Его сердце сжалось.       — …позаботиться о тебе.       Она сморгнула слёзы. Александр никогда бы не смог назвать кого-то более живым, чем её.       — Александр, — её голос звенел тихой, непринуждённой дрожью. Смиренно. — Прислушайся к голосу рассудка, из этого ничего не выйдет. В крайнем случае, только материал для своей новой книги соберёшь.       — Это не так уж и плохо, если я посвящу её тебе? Самой вредной девушке, какую только встречал, — пожал плечами Александр. Секунду ничего не происходило, а потом она издала короткий смешок, и тяжесть, обхватившая их, сдулась, как воздух из лопнувшего шара. — И поскольку счёт по откровенностям 2:1 в твою пользу, я задолжал тебе семейную историю.       Её любопытство было ненасытно. Слёзы высохли, Алина выпрямилась и с готовностью кивнула.       — Багра никогда бы не призналась в том, что хоть что-то любила в своей жизни, но тыквенный пирог был её слабостью. Мы можем приготовить его, если хочешь?       — С удовольствием.