Не нащупал пульс

— ...И потом меня отстранили от занятий на целую неделю! А ведь это даже не моя вина, понимаешь? Чонвон смотрел вперед себя. Он слышал голос Нишимуры, но слышал его за пределами — будто его голова была обернута аквариумом, наполненным водой. Он спросить не решился, почему же Рики пошел не в ту сторону — будем честны, спрашивать и нечего. Разве он был обязан ему отчитываться? Да Рики даже не говорил, что идёт именно домой, он просто уходил и все. — Чонвона-а, ты меня вообще слушаешь? Эти слова с обидным уколом его пробуждают, и аквариум лопается со шлепком, как мыльный пузырь. Лишь улыбка, и все исправлено — как же с ним легко. Как же с ним хорошо. — А ты когда обратно в город? — спрашивает Рики, приподнимая брови заинтересованно, звуча как деревенский парень из-за этого обособленного «город». Чонвон оборачивается от плиты, на которой в шипящем горячем оливковом масле жарились овощи, и смотрит на Рики, который стоял, облокотившись на проем двери, поразительно напоминая Чонвону озорного щенка, потому что парень в такт кричащей из колонки музыке дергал головой и втягивал щеки, читая какую-то старую газету. — Может, через неделю, по крайней мере, я никуда не тороплюсь. — Тогда хорошо! — просиял Рики, бросая газету куда-то на тумбу и становясь позади Чонвона, кладя свой подбородок на плечо старшего, — Без тебя здесь так скучно. Если поэтичнее, то пусто. — С каких пор ты стал поэтом? — усмехается Чонвон, надавливая на кусок рубленой моркови, которая не до конца ножом разделилась. — Не знаю, думаю, мне всегда нравилось что-то в…этом. — Этом? — Ну, — протягивает Рики, вытягивая губы трубочкой, — типа быть таким…загадочным и странно разговаривать, и грустить все время. — Это называется «дэд инсайд» в народе, Рики, — посмеивался Чонвон, жмурясь от небольшого головокружения, будто у него снова упал гемоглобин, хотя он исправно пил взятые капсулы витаминов. — Блин, я такого не знаю… Это что-то на английском? Чонвон останавливает перемешку овощей. Ситуация стала неловкой в его глазах — музыка из колонки исправно гудела, шипело масло и из звуков больше ничего. Он застыл и смотрел на сковородку, немного шокированный. Как Рики мог не знать, что значило это обывательское и молодежное словосочетание? Даже его младшая сестра, которая ходит в начальную школу, дразнила его этим словечком, когда он сидел у окна в пасмурную погоду и слушал унылые песни. — Забудь, — говорит Чонвон, улыбаясь, закидывая рукой фунчозу в овощи. С этого момента в его сознании начал скапливаться снежный ком из мыслей. Поведение Рики перестало иметь то очарование, когда он понял — он разговаривает как подросток, приличное время изолированный от общества. И Чонвон все не решался спросить, что же Рики делал посреди учебного года тут, в Корее. Хотя прямота в мотивах и словах — это его визитная карточка, почему то в случае с Рики он не смог её применить. Возможно, его тетя, которая так часто болела, нуждалась в помощи, или у Рики были проблемы с родителями, прямо как у него — правды он не знал и действительно все было очень хорошо и весело до того дня, пока в магазине он не встретил мужчину, который жил на одной улице с родственниками Рики. Он часто им давал ненужные гайки и железки или кормил их вяленой рыбой, которая тогда, в детстве, на языке буквально таяла. — Рики, да? Жалко его… — Почему? — спрашивает Чонвон, на этот раз настроенный получить ответы на свои вопросы — он не будет строить невинность, отрицая, что вывел этого дядьку на разговор о Нишимуре. — Утонул он, в том озере проклятом, года два назад. Все внутренности Чонвона делают кульбит, и воспоминания проносятся со скоростью экспресс-поезда в час пик — вот Рики сидел перед ним в самый первый день, вот все тот же японец нарисовал ему на старом стекле обезьянку его цветными маркерами, которые вообще-то предназначались для учебной графики и составления таблиц и схем. — Оу… — ресницы Чонвона задрожали, и глаза забегали по помещению. Чонвон отступает назад на шаг и упирается в прилавок, пытаясь держать себя в руках, но все никак не получалось. — Зачем ты ему рассказал, старый болван, — зло шипела все та же продавщица, агрессивно лязгнув спицами по лакированной поверхности стола. — А что, он уже не маленький мальчик. Пусть знает правду, — ответил недовольно мужчина. У них завязался спор, из-за которого они о нём забывают, что к лучшему. Чонвон вспоминает, как накануне вечером обнимал во сне Рики, и его шея, которой он коснулся нечаянно, была влажной, будто облитой водой, и от него всегда так странно пахло будто тиной и водорослями, и чем-то еще... тухлым. Так пахло, когда они находили мертвых ежиков на обочинах дороги. Все в его голове стало на места — вот почему Рики ходил в одной и той же одежде, вот почему никогда не мерз и почему звучал как застрявший в прошлом.       Потому что так и было — он застрявший в прошлом навечно призрак.