Не нащупал пульс

Смотреть на Рики стало тяжело. И по тому, как Рики разговаривал, строил планы на будущее и жаловался на своих родителей за то, что они не давали ему достаточно свободы, легко понять — Рики не осознавал, что умер, либо не признавал этот факт. Чонвон, преодолевая свою головную боль и слабость от яркого света, стоял у окна, ловил связь и забивал в гугле запрос: «что делать, если неупокоенный дух навещает меня?». Очень нелепый запрос, который Чонвон бы никогда не сделал, и во что он бы никогда не поверил, если бы сам не стал свидетелем этого явления.

«Дух мается и злится, что не может жить полноценной жизнью, ему обязательно нужен источник питания. Им становится близкий человек или тот, кто при жизни элементаля вызывал у него сильные негативные эмоции — враг.»

— Круто, — саркастично комментирует Чонвон, думая, за что он таким везучим оказался.

«Духи опасны своей агрессией, они «тянут» энергию из своего «кормильца», постепенно приводя его энергетическую оболочку к истощению. По сути, живой человек делит свою жизненную энергию с мертвым поровну. Человек начинает постепенно «затухать», и в итоге это может привести к печальным последствием.»

Он откладывает телефон, не желая верить в это, но когда после душа в его глазах темнеет, и, хватаясь за раковину, он чуть не встречается носом со старой разбитой плиткой, понимает, что с этим нужно срочно что-то делать. Само собой оно уж точно не решится. Юноша, следуя советам все с того же сайта, проводит «очищение», ладаном напитывая каждую молекулу воздуха в доме. Ради того, чтобы достать ладан, ему пришлось сходить к одной женщине, которую все красноречиво звали "ведьмой". Но Рики будто смеется, когда все также приходит в дом, совершенно не чувствуя ничего, что должен был изгоняемый дух. — Фу, чем здесь так воняет, — кривится подросток, зажимая свой нос большим и указательным пальцем. Чонвон вздыхает, почти злой, но когда смотрит на Рики, дальше злиться не может. Море тепла, которое дарит ему этот взгляд, игнорировать невозможно, и то, как нежно его голова устраивается на плече Чонвона, усыпляют его, и он чувствует, как жизнь медленно покидает его тело. — Ты… — слабо говорит Чонвон, смотря на подрагивающую лампочку, и возникает ощущение, будто загроможденные вещами стены колят его, словно железная дева, особенно его детские фотографии, особенно те, где они с Рики, — тебе не холодно? Рики сильнее прижимается к нему и щекой прислоняется к шее Чонвона, заставляя юношу мерзнуть. Ощущение было таким, будто его обнимала могильная плита. — Нет, Чонвон-чан, мне с тобой не холодно. Чонвон молчит, и рябь в его глазах становиться все очевиднее. Его сердце в тисках посильнее железных, и если от чувств можно было лопнуть, он бы взорвался как воздушный шар, на который наступили. Он даже не может вспомнить, когда же ему было хотя бы близко так же хреново, как сейчас. — Я ждал тебя всегда и никогда не забывал, клянусь, — шепчет японец, делая своей чистой искренностью Чонвону только хуже, будто растягивая сухую потрескавшуюся до крови кожу сильнее и сильнее. — Да, я знаю, — и это все, что он смог выдавить, перед тем, как его щеку обожгла слеза. — Так странно, что ты теперь куришь, я не думал, что ты станешь. Ты всегда ругал своего деда за это. — Я тоже не думал, что стану. — Не кури, пожалуйста, — с щенячье-преданными глазами глядит он на Чонвона, зажевывая губу и пальцами впиваясь в его плечи.

***

По прошествии трех дней Чонвон успел перепробовать все, что нашел в интернете: панихида по умершему, закапывание ножниц на перекрестке, какие-то совершенно нелепые заклинания, но все бестолку — Рики никуда не уходит и всегда возвращается. Он даже был у местной "ведьмы", но та ничего ровным счетом сделать не смогла. Чонвон кашляет кровью в раковину и поднимает глаза, и смотрит в старое, обклеенное наклейками из-под жвачки зеркало — он бледный, кожа почти серая, лицо худое и синяки под глазами. Сон стал чем-то недосягаемым в эти дни — он вроде и устал невозможно, но глаз сомкнуть не мог. Вода из крана смывает кровь, а Чонвон сильнее вцепляется в раковину пальцами, что те начинают белеть. Время поджимало, он знал, что если в ближайшие дни не сделает что-то с Рики, то он не откроет больше глаза. Но, казалось, он перерыл весь интернет вдоль и поперек, осталось разве что лезть в даркнет, но там вряд ли среди поддельных документов и незаконных продаж, можно было найти советы о том, как отвязать от себя призрака. Но хуже только было то, что помутнение его сознания сказалось на том, как строились их отношения с Рики. Может, это агония началась? — Чонвон-а, — призрак тянет тоскливо, поджимая ноги к себе. Они сидели на полу: Чонвон разбирал бабушкины записи, альбомы и искал что-то, что сам не знал. Найти эту коробку со старыми записями было тяжело, но он постарался. Его бабушка была медсестрой, поэтому в доме хранилось много заметок и записей про больных — больше половины своего стажа она провела в психиатрической больнице. С точки зрения прямой пользы, эти записи не несли, но Чонвон уже просто надеялся. Хоть на что-то. На чудо, не меньше. — Рики, не мешай мне, — увлеченный текстом очередной записной книжки бормочет Чонвон. Описывалась женщина, которая разговаривала с кем-то позади спины тех, кто пытался с ней беседовать. Слова, слова, слова… Ничего полезного. Чонвон бросает книгу на пол. Откидывается и на полу разглядывает потолок, чувствуя, как воздух, который забрался в легкие, режет ткани мелкими частичками. Новый приступ кашля подступал к горлу, но он, кажется, потерял силы даже на него. Рики ложится на его грудь головой. Это раздражает каждую клеточку его тела, но он терпит. Больная голова Чонвона воспаляется, любая мысль длиннее злакового зерна и, может, агонии конец? Он слышит, как за окном мяукает кошка - та самая, которую Рики кормил. — Почему ты такой бледный? — Я не бледный. — Нет, ты бледный, — Рики смеется со своих слов. — Тебе-то какая разница, бледный я или нет? Это прозвучало настолько резко, что Рики замирает и перестает шевелиться. Чонвон стряхивает его голову и перекатывается на пол лишь для того, чтобы глаза перестали болеть от прямого света. Чонвон шипит — его глаза злые и отекшие, а губы сухие. Он видит, как прямо влияют на Рики его слова, будто он просто пропустил их к своему сердцу без дополнительной обработки и осмысления — просто принял чужую злость как то, что заслужил. И это его остужает вмиг — собственное состояние уходит на фон, потому что Рики должно быть сейчас гораздо хуже. — Прости, я себя сейчас, — он запинается на этом месте, когда видит ужасное — подозрительный блеск в чужих грустных глазах, — Не плачь, слышишь? Прости, я просто сам не свой, Рики. Я не хотел тебя задеть. Но Рики ему больше ничего не говорит. Лишь сидит и жует свои губы. Разве он всегда был таким чувствительным к его словам?

***

Выйдя с утра на улицу, первое, что Чонвон делает — это дышит. Он набирает холодный до остроты воздух и смотрит на пустые улицы. Но сегодня парень долго стоять не может — ему нужно спешить и разузнать все о Рики, что только можно. Он шагает в сторону знакомого дома — там жил мужчина, одинокий и седой, вечно курящий и пьющий запоями, но поразительно знающий все о том, что вокруг творится - видимо, так на нем сказалось одиночество. Они курят вместе на улице, пока Чонвон не особо внимательно слушал о том, что происходило с самим мужиком, и игнорировал запах перегара и пота, что исходил от него. — Рики утонул говорят, — задумчиво вкидывает Чонвон фразу, словно бревно в остывающие угли разговора, облокачиваясь на забор. — Японец этот? Да не, — мужик махает своей худосочной рукой и хмурится, — Утопили его. Глаза Чонвона сверкают интересом, и он последний раз затягивается, прежде чем затушить окурок об металлический забор. — Утопили? — Сопляк этот все злил дядьку своего. А ты знаешь его, вспыльчивый мудак, злой. Вот он и отвел того ночью к озеру, и все, - цокает мужик, изгибая свой небритый подбородок так, что видно рот, в котором недоставало парочки зубов. У Чонвона проявились старые воспоминания, которые он глушил все это время. Дядя Рики все время его бил — если не физически, то ментально. Рики часто оставляли без еды в доме, потому что больная тётя ничего не могла сопоставить ему и сама еле карабкалась. Но Рики этим все время гордился — синяками, кровоподтеками, царапинами. Чонвон даже ребенком понимал — это не нормально. Рики об этом рассказывал лишь одному ему, потому что если бы родители узнали, он не смог бы вернуться больше сюда. А сейчас ему не верилось, что этот ублюдок убил его. Его переполнило отвращение и злость, захотелось избить его за все разы, когда Рики плакал от его кулаков, и проклюнулась вина, аккуратно и закономерно, в его сердце за то, что он не смог защитить. — Посадили? — Он от приступа скончался, придурок. Все кичился, что ему прописали лекарства, а он не пьет их. Ишь, и то я не всегда зубы чищу, но пилюльки жую, чтобы ночью не сдохнуть, понимаешь? — Жаль, — и это все, что он говорит перед тем, как уйти. Только жаль ему, потому что этот мудак умер, не мучаясь.