Someone you love

В комнате стало удушающе жарко. Совсем не тепло, не уютно, оттого ни капельки не спокойно. Одним словом – отстойно. Закрытое окно маячило бельмом на глазу, но открывать его теперь стало будто противоестественно. Кенма уставился на него на пару секунд, своим взглядом будто ругая беззащитное стекло, затем вернулся к изучению лекций по зарубежному изобразительному искусству. Да, всё было именно настолько плохо. Олицетворять свою жизнь с пакетом мусора у обочины стало новым увлечением Козуме в те моменты, когда приставка разряжалась и приходилось учиться. Лишний раз выйти из комнаты означало повышение процента наткнуться на поджидающего Куроо где-нибудь у общей уборной или на кухне, хоть ранее они там ни разу и не сталкивались. Но ранее Кенма также и не получал идиотских записок, брошенных в щель под дверью. Скилл игнорирования за прошедшие пять дней поднялся до восьмидесяти процентов. Остальные двадцать составляло чувство тревоги, когда Кенма физически ощущал на себе чужой взгляд в учебном капмусе, сразу же при этом сливаясь в зону недосягаемости. Эта зона была концом коридора третьего этажа, где располагались аудитории дизайнеров и архитекторов, куда ни один из ментально здоровых людей добровольно не сунется. Пару английского Кенма добросовестно прогулял, потому что был уверен, что Куроо в этот раз не поленится туда сходить. А возвращаясь вечерами в общагу после отвлекающих прогулок с друзьями, Кенма находил на полу комнаты эти самые исповеди в трёх словах.

«Где ты пропадаешь? Давай поговорим»

«Ты что, прячешься от меня?»

«Ты всё не так понял, Козуме, хватит драматизировать. И не делай вид, что ты испарился, когда я стучу утром в твою дверь»

«Ладно, может быть, ты понял всё так, как оно есть. Но разговора это не отменяет»

А Кенма, собственно, не понимал ни-че-го. После шока, сопровождающего его всю поездку домой в ту самую субботу, у него случился глобальный приступ отстранённости от мира сего. Мыслей было так много, что от неразберихи голова казалась пустой, но стоило закрыть глаза, как ощущение его губ на собственных возвращалось. Кенма злился, недоумевал, боялся и ещё много чего испытывал, и в этих чувствах стремления увидеться с ним не было. Хотя и ожидаемого отвращения, и желания вымыть рот с мылом не было тоже, и от этого Кенма прибегал к кратковременной мысли, что ему, возможно, очень сильно под вопросом, точно не точно, понравилось. Но ему не могло понравиться что-то из ряда настолько близкого контакта с другим человеком. И явно не с дружеским подтекстом. Хоть Куроо и был тогда пьян, он не был похож на абсолютно не осознающего ничего человека. А Кенма прекрасно знал, что такое пьяный человек благодаря долгой жизни с дядей, чей потенциал в алкоголизме иногда достигал уровня «я могу пить, пока способен держать бутылку пива в своих руках». И каким-то образом Куроо умудрился сделать… Это. Причём это длилось достаточно долго, чтобы осознать, что можно остановиться, пока не стало поздно. Видимо, полное остолбенение Кенмы Куроо рассмотрел как нечто похожее на разрешение, а не на полуобморочное состояние от нехватки воздуха и головокружения. И вот в пятницу, раскрывая дверь комнаты, чтобы направиться в ванную, Кенма натыкается на пакет. На крафтовый пакет, доверху наполненный чем-то, что скрывалось под подарочной бумагой, сверху которой лежала ещё одна полоумная записка одного талантливого человека. Талантом его, видимо, было умение довести Кенму до ручки.

«Не думал, что придётся прибегнуть к манипуляциям, но… Ринтаро очень скучает по своим шмоткам»

Бросив зубную щётку на стол, Кенма садится на пол и совершенно без интереса гипнотизирует найденное нечто. Затем также без интереса, без малейшего любопытства разворачивает край глянцевой обёртки и… Это ужасно. Хуже некуда. Ещё одно ебучее письмо, сложенное в попытке сделать что-то из оригами. Кенма пытается не думать, сколько на это было потрачено времени, и безжалостно расправляет бумагу, стараясь, однако, не порвать её.

«Твой телефон не пережил погружения ко дну Марианской впадины. Не волнуйся, я почтил его вечной памятью и отправил на утилизацию»

Вздох сожаления плавно перетекает в недовольное мычание. Кенма щурится на коробочку с новеньким мобильным, нерешительно берёт её в руки и ругается себе под нос. Потому что это последняя модель одной из известных марок, и потому что Кенма прекрасно знает, сколько эта вещь стоит. Ведь сам каждый год в тайне хотел что-то из их линейки, но ему такое удовольствие было не по карману. И то, каким образом этот смартфон очутился в его руках, ему не нравилось. Он извлекает из пакета свою одежду. Идеально выглаженную. И выстиранную. Теперь она пахла порошком с какой-то новой горьковатой ноткой, и Кенма стал красным, когда понял, что Куроо, мать его, стирал его бельё. На дне он обнаруживает прозрачный контейнер с пирожными. И, конечно же, ещё одну записку.

«Зная тебя, ты не примешь мои извинения в виде сладостей. Поэтому мне придётся надавить и сказать, что это любимые капкейки моего младшего брата»

Кенма облокачивается о кровать. Значит, младший брат… В этом не должно быть ничего особенного, но Кенма всё равно удивляется. Не столько факту того, что ничего не слышал о втором ребёнке в семье Куроо, сколько тому, что он в который раз узнаёт что-то новое о нём. И вообще, это не должно работать таким образом, что Кенма действительно станет есть это извиненческое подношение. Это было бы слишком низко с его стороны.

***

Но жизнь ленивого бедного студента такова, что через час после возвращения с пар его гордость уступает, и он обнаруживает эти капкейки действительно ничем не похожим на то, что он пробовал ранее. Он уже забил на то, что они, должно быть, стоят как его худи, и с упоением жевал, глядя в никуда. И конечно он ожидал, что это всё не просто так, и вечером его дверь снова будет сдерживать натиск чужого желания выговориться. Однако подобного не происходит. Когда на улице уже полностью стемнело, Кенма даже позволил себе забыть о том, что его жизнь перестала быть комфортно-рутинной и превратилась в сёнэн-мангу с пометкой «плоский юмор». Он с ехидным самодовольством отметил, что смог запомнить четверть прочитанных билетов, хотя теория изобразительного искусства была ему близка примерно также, как строение байка. О боже, только не снова… Он роняет учебник на колени и прислушивается, совсем не шевелясь и не моргая, будто это сейчас поможет ему исчезнуть. Поздно вспоминает, что его настольная лампа включена и выдаёт его с потрохами, когда уже хорошо знакомый рёв приближается прямо к его нестабильному в последнее время сердцу. Он затихает, переходя на мерные звуки отбивки, а далее отчётливый звук лязгнувшей подножки. И тишина. Затишье перед бурей, которая уже назревает в груди, заставляя кончики пальцев леденеть. Три мягких удара по стеклу. Кенма сползает ниже по кровати, представляя себя тающей на солнце медузой в предсмертных муках. Затем снова стук, уже куда настойчивей. Почти долбящий по мозгу. – Я вижу свет у тебя в комнате, Козуме. Ладно, Кенма сейчас поднимется. На счёт три. Раз, два… Нет, лучше на десять. Хорошо. Раз, два, три… – Кенма! Даже если я не смогу выбить твоё окно, у меня всегда найдётся отмычка, и я взломаю твою чёртову дверь! И после того, как мы поговорим, можешь спокойно написать на меня заявление о вторжении в твоё сокровенное жилище. Кенма досчитал даже до пятнадцати. Он выныривает с пола прямо у окна. Прошла почти неделя, как они виделись с того самого. Куроо не видит, как он дёргает ногтями кожу вокруг пальцев. Что ж… Смотреть в глаза тому, кто украл твой первый поцелуй, достаточно неловко. – Привет? – Куроо слегка склоняет голову, но не может позволить себе свою дурацкую обескураживающую улыбку. Кенма выглядит настолько зло? Или отчаянно? – Угу, – он кашляет в кулак, понимая, что снова придётся учиться разговаривать с ним. – Одежда, да. Сейчас. Кенма скрывается в глубине комнаты, складывая в полученный утром пакет брюки и толстовку Суны. Сбоку засовывает коробку с мобильником, который так и не открыл. Возвращается и открывает окно, вдыхая уже почти морозный воздух и ставит пакет на подоконник. Куроо смотрит на него тяжело и пусто. Молча дотягивается до вещей, сразу же заглядывая внутрь. И посылает Кенме ещё более мрачный взгляд, от которого взбегают мурашки по рукам. – Я, вроде как, купил его тебе, – он демонстративно подкидывает телефон Кенме, и тому не остаётся ничего, кроме как его поймать. – Это слишком дорого. – Мне не жалко. – Я в состоянии купить себе телефон, – Кенма тоже начинает злиться, потому что это выглядит как подачка. – Слушай, у нас достаточно тем для выяснения отношений, может просто хоть раз уступишь мне и примешь его? – Куроо устало потёр глаза. Была ли это попытка как-то успокоить разбушевавшиеся нервы или нет, но она сработала. – Это ничего не значит. Просто подарок, ладно? – Ладно. Они стоят так ещё какое-то время, слушая фоновый шум с трассы. Кенме нисколько не придаёт уверенности его положение смотрящего свысока, но и страха больше нет. Теперь ему стыдно. Бинго. – Прокатимся? – Куроо обернулся к байку. В этот раз это была синяя Хонда с массивным передом и внушающих размеров колёсами. – Ненадолго. – Хорошо. Только я выйду не здесь, – Кенма суетливо закрыл окно и принялся утепляться, слушая заводящийся мотор. Как только звук удалился и стих в районе остановки перед общежитием, Кенма поспешил на выход, ловко маневрируя между студентами, которые так любят в коридоре по вечерам устраивать политические дебаты, пока дожидаются очереди в душ. Минуя кпп, он оказался рядом с Куроо, который всё также молча передал ему шлем. Видимо, не спешил торопиться, прекрасно понимая, что Кенма сейчас как натянутая струна. Затем стянул увесистый спортивный рюкзак, который Кенма нацепил на себя. Когда он устроился сзади и нерешительно положил ладони на чужую талию, в голове отчётливо всплыл дурацкий поцелуй. Кенма рыкнул и грубо сунул сжатые кулаки в карманы чужой куртки. В этот раз они проплывали город куда медленнее, словно Куроо оттягивал. Или Кенме просто так казалось, пока он привычно рассматривал мелькающее вокруг окружение. Совсем другое, к слову. У него и мысли не было, куда они могли ехать, но это явно были не горы – они устремлялись на юг, город быстро сменялся посёлками, прямая дорога начинала извиваться и нырять то вверх, то вниз. На особо резком спуске Кенма непроизвольно задержал дыхание и прижался чуть ближе, когда его желудок на пару секунд взлетел вверх. Ещё несколько горок – и вот они съезжают по склону куда-то в редеющий лес на низкой скорости. На горизонте то появляется, то исчезает очертание верхушек деревьев, и Кенма практически ощущает, какая здесь влажная земля, потому что ехать теперь стало труднее. – Дальше пешком, – Куроо спрыгивает первым, помогая Козуме совладать с маленьким головокружением от понижения высоты. – А если угонят?.. – Кенма вешает шлем на отведённое ему место, пока Куроо достаёт из рюкзака фонарь. – Вряд ли. Если только мы наткнёмся на голодного кабана, – Куроо наконец-то усмехнулся, отчего его фраза пугающей совсем не была. Проходит минут семь, прежде чем Кенма начинает слышать журчание. Маленький ручей или источник неудивительно встретить в таком месте, но когда они доходят до конечной точки, Кенма понимает, почему Куроо выбрал именно это место. Заросли перед ними отступают, листва деревьев открывает вид на обделённое звёздами ноябрьское небо, а через узкую реку выгибается арочный деревянный мост, у которого кривоватые деревянные перила остались с одной стороны. Возможно, так и было изначально – такая себе дизайнерская задумка конечно, но что-то в этом есть. – Прошу, – Куроо уже успел расстелить плед, который извлёк из своего мини-чемодана (серьёзно, при желании в нём можно было бы спрятать расчленённый труп. Нет, Кенма, не смей думать об этом), а в его руках был термос. Кенма пригвоздился с одной стороны, не сдержанно ахнув – от видимой вдалеке границы леса вверх расчерчивал по сумеречному небу самолёт, оставляя пористый белый след. Было ещё достаточно рано для всеобъемлющей тишины, но это место казалось необитаемым островом по сравнению с людским апокалипсисом центра Сендая. Отчаянная тревога укрылась где-то в тени ночи, убаюканная редкими звуками взлёта ночных птиц, шёпота листьев от порой резкого, но ещё слабого ветра. Кенма поёжился, и в секунду перед ним оказался тёплый термос. С кофе. Очень предусмотрительно. – Спасибо, – сделав пару глотков, он поставил его на плед и положил подбородок на колени, осторожно кося глаза на Куроо. – Так… – Прости, что напугал тебя, – Куроо встретил его взгляд, слабо улыбаясь. – Ничего, – Кенма сразу же вернул внимание пейзажу, потому что его лицо грозилось стать алым от такого пристального внимания. – Почему ты… Сделал это? – Поцеловал тебя? – Такая формулировка вслух заставила Кенму спрятать лицо в коленях. – Ну, вообще-то я думал, что это удачный момент и… – Удачный момент? – Теперь Кенма вылупился на него. – Сейчас я понимаю, что мне, видимо, казалось, но ты вроде… Был не против ответить мне взаимностью? – Какой взаимностью? – Кенма чуть вытянул голову к нему, совершенно не догоняя. – Такой, – Куроо вздохнул и понял, что это будет немного тяжелее, чем он думал. – Ты мне нравишься. – Нравлюсь, то есть… – Кенма осёкся, думая, что он явно понял это не так, как оно должно быть, но следующие слова Куроо зазвенели у него прямо в мозгу. – То есть я влюблён в тебя. Оу… Нет. Оу – это слишком мало. Слово пиздец описывает эту ситуацию как раз неплохо. Кенма сказал бы «ахуеть, вот это пиздец», но это явно не то, что следует говорить человеку, который… Признаётся вам в чувствах. Козуме запоздало понимает, что всё его лицо горит, будто у него температура далеко за сорок, а волосы на макушке вот-вот загорятся, и он до последнего вглядывается в лицо напротив, игнорируя тот факт, что перед глазами плывёт. Он закрывает глаза, дыша куда громче, чем от него требуется, но он старается. Когда он поднимает веки, Куроо уже смотрит вперёд, крутя в руках крышку от термоса. – Ты… Я не, – блять, он даже не понимает, что ему надо сказать, – это неожиданно. – Я думал, это достаточно заметно, – Куроо, отдать ему должное, нисколько не смущается. Возвращает внимание Кенме, привычно выгнув бровь дугой. – Как я должен был это понять? – Я флиртовал с тобой, – он говорит это так, словно это само собой разумеющееся обстоятельство. – Что? – Кенма хлопает глазами, потому что, нет, нихрена ему не понятно. – Когда? – Издеваешься? Да почти всегда. – Я не издеваюсь, я действительно не понимаю. – На отработке по физ-ре я буквально назвал тебя прекрасным, – ого. Это было… Достаточно давно. – Я думал, это просто твоя идиотская шутка. – А то, что я реально умолял тебя звать меня по имени, потому что мне это нравится? – Так делают все близкие друзья! – Кенма схватился за лодыжки, придвинувшись чуть ближе. – Меня все зовут по имени, потому что мне не нравится это японское правило. – Тогда почему не зовёшь меня Тецуро? – Куроо в ответ тоже наклонил голову, говоря чуть тише. – Потому что это слишком интимно для тебя – звать меня именно так? – Ты… – Кенма задыхался от противоречий, потому что Куроо говорил полный бред, но… Чёрт, это был не полный бред. – Ты просто худший, – он отвернулся, драматично выдохнув. Куроо явно никуда не спешил, по нему даже можно было сказать, что он наслаждается этим вечером, если только не смотреть на его руки, крутящие крышку по пятисотому разу. Кенму вдруг осенило, но он боялся задавать настолько открытый вопрос, потому повернулся совсем не скоро. Дождался, пока Куроо оставил свои пальцы в покое и положил ладони на плед, ловя его взгляд. – Так ты поэтому не встречаешься с девушками? – Потому что они меня не привлекают? – Куроо фыркнул. – Именно. – Ого… – А ты? Кенма поджал губы и опустил взгляд. Он ощущал себя ребёнком сейчас рядом с Куроо, который понимает, кто ему нравится, и который не боится этого сказать. В отличие от Кенмы, который в этой теме был полным никем. Даже не ноль, потому что даже ноль что-то значит. Кенма просто пустота. – Я не знаю, – он бегает глазами по клетчатому узору под ногами в поисках лучших слов, – возможно, я… Эм... Аромантик? – Он боязливо смотрит на Куроо, который слушает его слишком внимательно. – Я правда сомневаюсь, что я способен на что-то подобное вроде симпатии… Вернее, я просто не знаю, потому что ты первый человек, который… Который да, – боже, Козуме, почему ты просто не можешь это сказать? – Я просто… Боюсь? – Чего именно? – … – Кенма очень не хочет трогать эту тему. Потому что он даже сам с собой её не поднимает, – боюсь близости. – Прости, – Куроо настолько искренне это говорит, что Кенме даже больно. – Но тот… Поцелуй, – он потирает шею, желая вырвать из себя это чувство неловкости, и хотя бы раз в жизни сказать что-то такое уверенно, – мне вроде как понравился. – Вроде как? – Я не очень помню это, но… Если бы ты сейчас, – Кенму как будто сейчас стошнит своим собственным сердцем, которое заколошматило в предсмертном ритме, – повторил это… – Кенма, – Куроо вдруг взял его дрожащую руку в свои, которые были на удивление тёплыми и вообще не липкими, как его собственные, – ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? Что ж, Кенма уверенно может сказать, что его голова кружится, его рука в чужих ладонях чуть меньше трясётся, но всё ещё трясётся, его дыхание забивается как у загнанного зверя, но он… Хочет. Потому что если сейчас не сделает это, не узнает никогда. – Да. Хочу. – Хорошо, – Куроо ещё немного растирает его ладонь, затем аккуратно переплетает пальцы их рук под заворожённым взглядом Кенмы, и слегка тянет его на себя, – закрой глаза. Кенма зачем-то кивает, проклиная себя за это, и выполняет просьбу. Ощущение руки Куроо, его пальцев меж своих собственных, которые немного давят на его костяшки, странным образом не отрывает от реальности. Всё тот же ручей, вода в котором в одном и том же месте бьётся о валуны, слабый запах тины и сырого дерева, к которому через секунду добавляются горьковатые нотки одеколона. В этот раз Кенма расслабляет губы. Немного приоткрывает их, когда Куроо прижимается. Очень нежно, почти бережно, немного щекотно, когда его губы плавно перекатываются вниз, чтобы поймать нижнюю Кенмы и слегка вобрать. Чужое дыхание спокойное и ни в какое сравнение не идёт с дыханием Козуме, но он сконцентрирован только на его губах. Он сжимает пальцы Куроо сильнее, когда тот переключается на верхнюю губу, проделывая с ней тоже самое, отчего в животе Кенмы кто-то делает сальто, вызывая дрожь. Когда вторая рука Тецуро опускается ему на шею, Кенма резко выдыхает в чужие губы и втягивает живот. Подаётся вперёд, когда губы Куроо тягуче тянут его к себе, и – боже – его язык немного вторгается в Кенму, лишая кислорода. Куроо плавно подаётся назад, толкнувшись напоследок о чужой язык своим, отчего у Кенмы вырывается странный постыдный звук. Что ж… Это было неплохо. Прямо… Очень. И это точно то, что Кенма не мог себе представить, поэтому его это так пугало. – Ты в порядке? – Куроо слабо усмехается, когда Кенма всё ещё сжимает его руку достаточно ощутимо и только сейчас открывает глаза, смущённо смотря в сторону. – Ага, – он ослабляет пальцы, но Куроо не спешит убирать руку, и это то, что его успокаивает. – Я… Да. Он наконец улыбается. Устало, но улыбается.

***

– Кенма, сдвинься обратно, – Аой угрожающе сдула упавший на лоб тёмный локон, нарушая воцарившуюся тишину, перебиваемую только песнями из очередной подборки. – Я вообще не двигался, – Кенма остаётся предельно сконцентрирован, говоря на грани слышимости. Он снова всматривается в профиль Мориске, у которого на виске от усердия уже выступил пот. – У тебя прядка снова выпала. – Представь, что её там нет. В этом же и заключается смысл, – Кенма всё же быстро поправил свои волосы, потому что нарываться на гнев сосредоточенной Хары себе дороже, и принялся заштриховывать на своей работе тень. Так они сидели уже два часа. Втроём расположились на полу боком друг к другу и выполняли последнюю работу по рисунку в этом семестре – портрет с натуры. Кенма рисовал Яку, тот Аой, а девушка Козуме. С одной стороны, им несказанно повезло, что преподаватели оказались сговорчивы и разрешили всем желающим сдать задание чуть раньше, рисуя вне занятий, чтобы осталось больше времени на проект по современному дизайну. С другой – сам проект оставлял желать лучшего. Вся группа разделилась почти поровну, от четырёх до пяти человек в команде. Кто-то даже заполучил помощь архитекторов-одногодок, углубляясь в теорию конструкций и подачи подрамника. Кенма же сопротивлялся до последнего, настаивая на том, что и в одиночку справится с традиционной подачей от руки. В итоге Мориске то ли от отчаяния, то ли от сильной любви к другу стал с ним в пару. Хотя Кенма решил, что тот просто не хотел быть в девчачьей команде с Аой. От них не требовалось таких масштабных решений, как от остальных полноценных команд, однако поблажек делать никто не будет. – Вам всё ещё не нужна помощь? – Аой устало встряхнула кистью руки и взяла уголь, как обычно справляясь раньше ребят. – У нас завтра передышка, если что, могу помочь с композицией. – Было бы круто, – Мориске наконец-то начал дышать, потому что у Кенмы закралась тревожная мысль, что тот скоро отключится. Но его ответ, вообще-то, был не очень удачным. – Я завтра м… Занят, – так, Кенма, главное сохранять безучастное выражение лица. Будто завтра ты просто будешь весь день восполнять пробелы в играх на телефоне, а не зависать с Куроо Тем не менее, он не упустил неоднозначные переглядки друзей, которые подрыгали бровями и одновременно кивнули в сторону нового телефона Кенмы. – Ты устроился на работу? – Первым спросил Мориске, выжидающе смотря на него и совершенно забыв о позировании. – Нет, с чего бы? – Кенма опустил чертёжную доску на колени, положив затёкшие руки поверх своей работы. – Я так и знала. Яку, с тебя сотка, – Аой самодовольно приподняла подбородок и уставилась на Кенму с улыбкой. – Ты нашёл девушку, да? – Что? – У Кенмы волосы на затылке встали. – Какую ещё девушку? – Ну, судя по всему, не бедную, – Аой придвинулась к нему на коленях, наклоняясь так близко, что Кенма усомнился в том, что его мысли останутся неприкосновенными. – Сколько ей лет? Она тоже играет? Или она донатер? – А… Эм… – Кенма в мольбе взирает на Мориске, но тот, чёрт возьми, словно сам сдерживает себя от потока вопросов. Он пока что не собирался рассказывать друзьям то, что ему признались в любви. И это не девушка. Это тот самый парень из богатой университетской своры, который на людях сам синоним слов заносчивость и высокомерие, от которого Кенму блевать тянуло весь прошлый год обучения. С которым они ни при каких обстоятельствах не могли сблизиться, если бы Куроо не был настолько странным и чокнутым, насколько он и был. А объяснить, откуда у Кенмы при виде него вдруг появляется что-то необъяснимо тягучее внутри, наливаясь в кончики пальцев и делая их более тяжёлыми, не раскрывая чужих секретов, было довольно сложно. Вместо этого Кенма решает рассказать часть правды, посвятив Аой в их маленький тусовочный с Мориске секрет. И выглядит вполне логично то, что новый телефон ему купили те парни, из-за которых Кенма и упал в бассейн. Даже почти не подозрительно. Выслушав в свою сторону поток обвинений в том, что решили утаить от своей подруги такое событие (надо же, малыш Кенма и правда оказался в гуще пьяных шумных событий), парни слегка стушевались. К вечеру они уже доделали задание, как обычно под конец наплевав на аккуратность и детали, и Кенма угостил друзей остатками подаренных сладостей. – Значит, – Аой во все глаза разглядывала свой портрет, нарисованный Мориске, совсем будто и не замечая, с какой тщательностью были переданы её черты, – Куроо тебе помогал? – Да. Звучит странно, но да, – Кенма тем временем смахнул вверх очередное сообщение от вышеупомянутого. – Действительно странно так-то. Это же он в прошлом году вылил пиво на чертежи бедняги, который задел его своим тубусом. Кенма что-то такое припоминает. Вообще их шайка столько раз втягивала кого-то в стычки и драки, что и сохранить в памяти абсолютно всё казалось затруднительным. Он даже вспомнил один яркий скандал, по итогу которого была уволена молодая преподавательница, протестующая против безукоризненной идеальности зачётки Ацуму Мии. Кто-то позже пустил слух, что они спали, и того бессмертного потом долго ждали из незапланированного больничного отпуска. Кенма поморщился, потому что да – вокруг Куроо было много такой дряни, из-за которой не сомневаться в его благих намерениях было сложно. Пусть слухи и остаются слухами, которые ползают в таких местах, пока есть желающие их подпитывать, они не берутся из ниоткуда. – Ну… Людям свойственно меняться и всё такое, – Кенма всё же открывает переписку с Тецуро, задерживаясь на самом последнем сообщении.

«Иза всё тянет руки к нетронутому покрытию моей Хонды, но я подумал, что ты, возможно, хотел бы приложить к этому свои усилия?»

Кенма пропускает мимо ушей диалог Аой и Яку, который постепенно перерастал в спор о качествах Куроо. Он теперь отматывает время назад, вспоминая этот байк, который увидел пару дней назад. И пусть он не знает, хотелось бы ему прикладывать какие-то усилия хотя бы к чему-то в своей жизни, но не может упустить тот факт, что ему очень приятно, что Куроо не боится доверить ему одно из своих детищ. В каком-то неведомом бессознательном процессе Кенма выхватывает один из своих черновиков и тупым карандашом намечает что-то неясное и сумбурное, перечёркивая и хватаясь за переносицу. Берёт один из скетчбуков и открывает последнюю страницу, выводя иероглифы Куроо. Как же сложно… – Что ты делаешь? – Яку вдруг оказывается за его плечом, и Кенма смахивает рукой альбом в корзину у стола. – Ничего? – Он оборачивается на Мориске, пытаясь угадать, видел ли он или нет. Парень лишь проводил взглядом упавший в мусор альбом и пожал плечами, не сдержав мимолётной улыбки.