Someone you love

Куроо направляет взгляд выше уровня горизонта – ждёт зелёный свет. На этом перекрёстке в пригороде в дополуденное время по обыкновению пусто – редко покажутся две-три машины на встречке, если только в том случае, что водители либо безработные, либо с плавающим графиком. Ну или просто изматывают свободное по горло время, вырвавшись из-под железной опеки родителей. Вообще, Куроо обзавёлся этой нервной привычкой – следить за окружением – в последние года три. Тогда, когда осознал, что его положение, даже будучи чуть менее контролируемым его семьёй, все равно было плачевно удушающим. Настолько, что экипировку с головы он снимал бы только во сне с превеликой радостью, а будь это достаточно удобным, спал бы прямо в шлеме. Он срывается вперёд за пару секунд до того, как потухает жёлтый, разгоняется чуть сильнее, чем разрешается здесь, но он старается создать мнимое ощущение для самого себя, будто в такие моменты может сбежать. Хотя бы на те пару секунд, прежде чем приходится сбавить скорость до ста километров в час. Он помнит о том, что руки и плечи не должны быть каменными стержнями – мышцы лишь плавно перекатываются под разгорячённой кожей. Куроо фиксирует краем глаза отметку на тротуаре, что сделал сам чуть больше часа назад, и пытается поймать баланс между торможением передним колесом и задним тормозом, прекрасно помня, как в первую попытку за сегодня доехал до конечной точки своей задницей по асфальту. Он ставит левую ногу на асфальт, когда переднее колесо замирает в пяти метрах от ограждения. Смотрит за свою спину – туда, где у подъездной дороги к мастерской стоит Иза с таймером и блокнотом, записывая очередной результат. Хотя Куроо уже может прикинуть, что тормозной путь у него на этот раз около пятидесяти метров, когда в идеале должно быть сорок. Он ещё не вымотан, обычно он достаточно увлечён проверкой новой резины перед сменой сезона до такой степени, что Иза готова плакать и умолять его отпустить её в тепло, но сейчас кое-что поменялось. – Уже лучше, – она задумчиво прикладывает конец ручки к нижней губе, не замечая приближения Куроо. – Осталось проверить генератор, хотя, вроде как, он ещё держится, и ты не… – Она наконец поднимает к нему голову, отчего одна прядка из-под отцовской кепки падает ей на глаза. – Ты всё? – Пока да, – он паркует свой эндуро и щёлкает пальцем по моторезине, только что лишённой своей дорожной девственности. – Сколько я должен Хаякаве-сану? – Один ужин в фешенебельном ресторане для его дочери с каким-нибудь красавчиком, – Иза хитро подмигнула, а у Куроо пробежали мурашки от такой решимости. – У меня больше не осталось знакомых, готовых слушать твои оргазмические восхищения смазливостью Валентино Росси на протяжении нескольких часов. – Тецу, это нож прямо в моё нежное девичье сердце, – для наглядности девушка сжимает куртку у груди и жмурится так, словно ей действительно только что причинили дикую боль. – Но ты же признаёшь, что он ничего, да? – Мне стоит поговорить с твоим отцом насчёт твоих сомнительных возрастных наклонностей? – И хоть Куроо ни за что бы не осмелился таким образом подписать себе смертный приговор, для пущей убедительности он старается выглядеть серьёзным. – Ему сорок три. – А ещё он горячий итальянец и шестикратный вице-чемпион мира. – Остановись для начала на горячем японце, – Куроо сунул перчатки в задний карман джинсов и замер с поднятой рукой у входной двери мастерской, замечая дружелюбную издёвку в улыбке Изы. – Что? – Тогда я возьму Кенму. – Бога ради. Только он сбежит от тебя прежде, чем ты успеешь пожелать ему приятного аппетита, – Куроо раскрывает дверь и еле остаётся на ногах, когда его помощница проносится внутрь. Кенма сидел в углу помещения, где Хаякава-сан разрешил ему «творить хаос», как он называл покраску байка. Вокруг него уже было захламлено всё пространство в радиусе двух метров – баллончики с краской, куски изоленты, какие-то обрывки самоклеящейся бумаги для граффити и прочий вдохновляющий мусор. Куроо только в последнее время начал осознавать всю безнадёжность Кенмы в плане порядка. Если его комната в общаге могла быть оправдана его специальностью (хотя Куроо периодически натыкался там на мусор, никак не относящийся к учёбе), то сейчас стало ясно, что комфорт Кенмы прямо пропорционален бардаку вокруг него. И как бы сильно Куроо не хотел сейчас сократить эти метры между ними, он не делает этого, с упоением наблюдая за Козуме с расстояния. Хоть он не видит его спереди, по сгорбленной спине и опущенной голове легко может представить его кажущееся немного злым озадаченное лицо, такое, какое всегда у него было в моменты сосредоточенности. По тихому шипению можно догадаться, что тот в наушниках, потому Куроо ловит запястье Изы прежде, чем она достигнет парня и обеспечит ему остановку сердца от испуга. – Кенма! И Куроо очень, очень сильно старается не лыбиться как придурок. Кенма медленно возвращается в реальный мир, сидя теперь в полуобороте, его брови плавно расслабляются, когда он снимает один наушник и слабо машет ладонью. Этот его жест, когда они разговаривали каких-то полчаса назад, кажется стопроцентно ему подходящим, потому что только Кенма в меру своей рассеянности и зажатости может приветствовать кого-то несколько раз за день. – Я ещё не закончил. Точнее, не начал… – Он сгребает к себе валяющиеся рядом листы с эскизами, словно извиняясь за то, что они не выглядят как что-то крутое. Хотя Куроо уверен, что это что-то очень сверхкрутое. Он подходит следом за Изой, которая плюхается рядом с Козуме, и осматривает всё ещё чистую поверхность синего корпуса. – Мы никуда и не торопимся, – Куроо берёт со столешницы свой телефон, светящийся новым уведомлением, и хмурится, долго вглядываясь в экран. Перечитывает ещё раз, уже куда менее бегло. – Кенма, не составишь Изе компанию на пару часов? – С чего я… – Иза, присмотришь за ним, ладно? – Куроо улыбается им и отходит к двери, набирая номер. Кенма почти закатывает глаза от такой формулировки, потому что так-то он старше девушки на четыре года. Однако она настолько ответственно кивнула в ответ, что Козуме почувствовал себя ребёнком, которого родители оставляют на выходные у бабушки. И к концу разговора Куроо теряет всю свою блаженную расслабленность. Нервно убирает телефон в карман куртки, сверля глазами косяк двери, где кожаная обивка выбивается особенно заметно. Слушает щебетание Изы и тихие попытки Кенмы уйти от дружеского свидания, затем старательно сбрасывает тревогу за один выдох и подходит к ним, садясь рядом с Кенмой. – Я закажу доставку, хорошо? – Он улыбается Изе и склоняет голову. – Спроси отца, что он будет. Девушка секунду размышляет над таким предложением и соглашается про себя, потому что да – вытащить Кенму куда-то без его желания всё равно что заставить Японию перекатиться к Атлантическому океану, и это звучит более выполнимо. Она смиренно кивнула и устремилась к двери, ведущей в дом, который находился с торца мастерской. По сути, в поведении Куроо ничего не изменилось. Он всё также тайком разглядывал лицо Кенмы при любом удобном случае, фиксируя малейшие признаки изменения его настроения. Всё также любил щёлкнуть того по носу, чтобы свести на нет закипающее раздражение. Только теперь, когда Куроо узнал, что из себя представлял романтический опыт Кенмы, он осторожничал, боясь причинить дискомфорт. Вкупе с постоянным желанием касаться его, когда они были наедине, это было слегка затруднительно. – Что-то случилось? – Козуме первым нарушил молчание, смотря на карман куртки Куроо, где лежал телефон. – Возможно, – он пересел так, чтобы оказаться лицом к лицу. – Я бы мог отвезти тебя обратно, но ты так редко выбираешься из своей норы, так что я подумал, порция кани не будет лишней? – Ты подкупаешь меня крабом, я правильно понял? – Кенме многого стоит сохранять спокойствие. – Красным Королевским крабом, если уж на то пошло. Так-то Кенма знал, что у этого парня есть лишние деньги, но даже так, такая щедрость будто подталкивает к неким… Обязательствам? Но нет, Куроо, видимо, просто любит тратить деньги родителей. Было бы у него чуть больше расточительства, чтобы делать из купюр самолётики и пускать их в полёт с вышки, он бы так и поступал. – Так что стряслось, что тебе надо куда-то убежать? Что-то важное? – Было бы не важное, я бы от тебя не отрывался, – Куроо подался вперёд и несильно обхватил мизинец Кенмы указательным пальцем. – Ты же знаешь. – Угу, – Кенма опустил голову, потому что он продолжает смущаться в такие моменты. Но руку не убрал. – Я могу помочь? – Это не касается меня, так что не забивай голову, – свободной рукой он взлохматил тёмные у корней волосы Кенмы, а затем, заметив недовольный взгляд исподлобья, с улыбкой начал поправлять их. – Ты не думал обновить цвет? – Не хочу привлекать лишнее внимание, – Кенма вдруг взял его за запястье и опустил руку со своей головы, опасливо понизив тон. – Я хотел спросить… Почему я? – Что? – Ну, почему из всех ты, эм, выбрал меня? – И Куроо готов поклясться, что за всё время он, видимо, недостаточно осознавал проблему Кенмы в ощущении себя. Потому что тот выглядел так загнанно, спрашивая его об этом, будто чувствовал свою вину. – Я не понимаю тебя. – Что непонятного? Ты достаточно популярен и уверен в себе, чтобы заинтересовать кого-то вроде модели или человека своего уровня… – Уровня? – Куроо усмехается и наклоняет голову, чтобы заглянуть Кенме в глаза, которые тот усердно прячет. – Мы не в какой-то компьютерной игре. И раз уж ты заговорил об интересах, я достаточно сильно заинтересован именно в тебе, Козуме. Серьёзно заинтересован, знаешь. И слово «интерес» не совсем точно описывает это. А на твой вопрос «почему», который достаточно глуп, могу также глупо ответить «потому что». А ещё добавить, что ты совсем не замечаешь, что ты со мной делаешь. – Всё, прекрати, – Кенма прячет своё лицо в ладонях на чужой груди, которая слегка вздрагивает от смешков. – Я уже жалею, что спросил. – Можешь спрашивать что угодно. Кроме разрешения целовать меня, потому что в этом нет нужды. И когда Кенма зыркает на него всего одним глазом через щель между пальцами, Куроо всё равно ждёт этого вопроса, который за прошедшие две недели слышал чаще, чем за всю свою жизнь. Но вопрос повисает где-то в воздухе, беззвучно лопается в тот момент, когда Кенма быстро, немного рвано ловит губы Тецуро своими. И это всегда так нежно и трогательно, когда он инициирует поцелуй, стараясь повторить выверенные мазки самого Куроо. Но это всегда по-другому, куда более упоительно и интимно, хоть не совсем умело, отчего такие их поцелуи кажутся самой сокровенной вещью в жизни Куроо, какая только может быть. При холодном свете из узкого витража почти под потолком прохлада гаража отходит на самый последний план, затмеваемая теплотой мягких губ. Куроо когда-нибудь скажет Кенме о том, что его губы слишком мягкие, чтобы он мог вот так быстро заканчивать поцелуй. Потому что это кажется самой большой несправедливостью. Кенма смущённо отстраняется и быстро проходится языком по своим губам, будто стремясь слизать с них оставшиеся невидимые следы. И тут его притягивают обратно, поймав за растерянностью. Уже куда настойчивее целуют, и Кенма даже на секунду удивляется тому, что привык к рукам Куроо, которые почти всегда ложатся на его шею, оглаживая большими пальцами очертания скул. Первым порывом было по-кенмовски запротестовать, шипя и скалясь, но Козуме оказался куда изобретательнее, чем казалось. Он чувствует, как Куроо явно начинает дразнить его языком. Кенма чуть больше размыкает губы, сдерживая улыбку, и достаточно ощутимо кусает кончик чужого языка. И если вы думаете, что это может казаться чем-то возбуждающим, то не в случае Кенмы – он стискивает зубы до тех пор, пока не слышит какой-то низкий жалобный полу-стон, а затем отпускает свою жертву, вполне довольствуясь сузившимися от боли карими глазами. – За что? – Для профилактики, – и пусть Кенма слегка красный, от этого его маленькое самодовольство незаметнее не становится. – Профилактики моих благих намерений? – Куроо недовольно морщит нос. – Скорее пошлых умыслов. У тебя всё на лице написано. – Что? – Теперь у него вырывается смешок. – Знаешь, Козуме, обычно пошлые умыслы написаны не на лице. Кенма хмурится и пытается понять, затем невольно бросает взгляд вниз на чужую ширинку и вспыхивает, когда до него доходит смысл услышанной фразы. – Идиот, – он слабо пинает парня и оборачивается обратно к байку под чужой смех.

***

Куроо настолько редко пользовался своей машиной, что порой вообще забывал о том, что у него имеется такая вещь на подземной парковке в районе, где родители хотели снимать ему квартиру. Не то чтобы вождение автомобиля ему претило, но казалось таким занудным и скучным по сравнению с тем, на чём он любил ездить. С другой стороны, он никогда не говорил отцу, что отказался бы от такого подарка. Хотя подарком это можно назвать с большим натягом, скорее чем-то отдалённо похожим на напоминание, что Тецуро ему обязан. Не прими он эту подачку, такой мнимой свободы, какая сейчас у него имелась, не было бы и в помине. Он паркуется у небезызвестного отеля на севере от центра и догадывается, почему Суна позвал его именно сюда – охрана на входе интересуется бронью номера, на что парень отвечает, что его ждут. Он с огромной радостью отвык бы от таких формальностей в этом престижном кругу обособившихся богачей, но, видимо, не в этой жизни. Его сопровождают прямиком до витражных дверей ресторана на первом этаже, где администратор спрашивает его фамилию, попутно бросая взгляды на его внешний вид. Куроо почти устало вздохнул, потому что не стал особо заморачиваться со своим прикидом, просто сменив свои байкерские шмотки на чистую повседневную одежду. Такое место больше предполагало костюм тройку, а не оверсайз свитер с зацензуренной надписью, но кому какое дело, если он просто оставит хорошие чаевые и в ближайшее время не вернётся сюда? – Вас ожидают во втором зале. Прошу, – работник придерживает для Тецуро дверь и уже хочет опередить его, чтобы проводить до конца, но Куроо взмахом руки останавливает его и обращается, даже не смотря в его сторону. – Не заблужусь, спасибо. И пока его не стали переубеждать, аргументируя здешними правилами и этикетом, он устремляется между редкими столиками через весь зал, переходит в соседний по огороженному коридору и почти моментально выискивает взглядом друга в дальнем углу. Пока он минует барную стойку и чуть менее громоздкие столы, успевает разглядеть Ринтаро, который тоже отличился – спортивный костюм болотного оттенка, панама и солнечные очки, которые закрывают добрую половину лица. Он тянул коктейль через трубочку, явно не первый, учитывая время, которое Куроо потратил на дорогу, и что-то печатал в телефоне. Сложно было по нему сказать, что он чем-то взволнован, потому что такое бывает примерно также часто, как и у Кенмы. Но Куроо был достаточно чуток в моменты, когда что-то нарушалось в его привычном окружении. – Ну и наряд, – Тецуро ухмыляется, садясь напротив и раскрывая оставленное меню, совершенно при этом не интересуясь его содержимым. – Меры предосторожности, – Ринтаро не изменил своего положения, а из-за тёмных стёкол очков сложно было сказать, куда на самом деле он смотрит. – Брось, чтобы уличить нас с тобой в тесных рабочих связях, придётся хорошо постараться. – Очень смешно. Ринтаро уронил телефон на стол и дёргано повёл плечом. Куроо глянул в его экран, сдержав себя от порыва присвистнуть – ситуация на самом деле не располагала к шуткам. Он принялся листать новостную ленту с чужого телефона и скривил губы, понимая, что фамилия семьи Ринтаро светится через каждые четыре статьи. – «Семья одного из предпринимателей родом из Токио замешана в скандале, в ходе которого пострадала работница организации вышеупомянутого. По последним известиям, Фудзита Нэо потеряла работу из-за связей с единственным сыном Суны-сама и теперь вынуждена терпеть последствия угнетения, находясь в положении. Её недавнее обращение в суд было рассмотрено как ложное обвинение, к чему совершенно точно была приложена рука, отягощённая весом бумажника», – Куроо дочитал начало и поднял брови, обратившись к Ринтаро. – Неплохо написано. – Там везде указан анонимный источник, – Суна сжал пальцами обеих рук холодный бокал. – Мой отец вообще никогда не влипал в подобную грязь после того случая. – И ты решил это исправить? – А ты серьёзно поверил в эту чушь? – Парень снял очки и кулаком потёр переносицу, отчего Куроо смог увидеть наконец его глаза, которые казались ещё уже обычного. Видимо, он очень устал. – Я Нану всё утро заверял, что это бред больного человека. Но написано действительно неплохо. – Подожди, – Куроо прижал пальцы к губам, – Фудзита? Это же было… – Это было почти полгода назад. Ты её должен помнить. – Но у вас же ничего не было? – Конечно нет. Заместитель отца её уволил в связи с незапланированной беременностью. А плавающее рабочее место из-за отпуска никому не упёрлось. В суд она обращалась за выплатой, впрочем, компания и так её обеспечила перед уходом. – Тогда в чём проблема дать ответ с её участием или показаниями суда? – Ты как будто первый день знаком с моей семьёй, – Ринтаро сделал знак бармену повторить заказ и надел очки обратно. – Сейчас это будут крутить и ввязывать новые лица, – он смотрит прямо на Куроо, отчего тот отводит взгляд, будто ему стало жутко неудобно. – Я попрошу пиар-агентов отца убрать это, но не думаю, что это вообще кого-то волнует. – Ну, сказать честно, мне не очень хочется быть в этой истории малолетним мажором, обрюхатившим безработную женщину. – М, нет, здесь написано, что сначала она забеременела, а уже потом… – Куроо получает пинок в колено под столом и поднимает ладони, – прости. – Я понимаю твою весёлость, но тебе стоит учитывать положение твоей семьи тоже, – Суна нагнулся вперёд и принялся резкими движениями пальца листать новостной поток в обратную сторону, видимо, отложив ещё одну статью специально для Куроо. Отыскав нужную новость, Ринтаро прочистил горло и начал вкрадчиво читать, – «вспыхнувший скандал вокруг семьи частника Сумы не даёт нам забыть о нашумевшей истории вокруг пропаганды насилия в кругах материнской компании Сумы-сама, а точнее, его ближайшего коллеги, или куда более уместно будет употребить слово «сообщника». Стоит ли упоминать, что дело тогда дошло до судебного разбирательства, которое было прикрыто уж очень бегло, а компания «Ueno-studio» воздержалась от извинений перед своими потребителями, благодаря чему понесла финансовые убытки и приобрела повышенный интерес жёлтой прессы, как и её ближайшие спонсоры», – закончив читать, Суна почти отшвырнул от себя телефон, кривя губы в недоброй усмешке. – Отец будет просто в восторге, – Куроо подпёр кулаком подбородок и уставился на два бокала, которые официант поставил на стол. Как только он забрал опустевший и удалился, Тецуро принялся безучастно помешивать трубочкой лёд в напитке. – Перед самым ежегодным мероприятием они будоражат общественность историей, которой без минуты восемь лет. – Меня больше удивляет, что наши отцы уже давно перестали вести дела вместе, но эти дрочежурналисты продолжают приплетать любые выкидоны моей семьи к компании твоего отца. – М, даже Мия упомянули, – Куроо невесело ухмыльнулся, поражаясь количеству просмотров на новости, которая не несёт в себе почти ни капли достоверности, – «распущенные близнецы – результат родительской скандальной деятельности, или от чего стоит уберечь ваших детей», – как бы погано не звучало, парень всё равно не сдерживает смешок от абсурдности ситуации. – Сейчас лишний раз посрать не сходишь, а мой отец хотел заявиться на европейский рынок. И в Куроо снова поселяется навязчивая и тревожная мысль, что он в этом варится, как в густом, уже давно прокисшем киселе с комками, и будет погружаться только глубже в эту вязкую дрянь. Потому что отец уже давно дал понять, что права компании продавать не собирается, и вкладывался в своего старшего сына не просто от большой любви к нему. – Лучше ни во что не влипать пока, – это всё, что может сказать Суна. – Я последний, кому это надо говорить, – всё, что отвечает Куроо, хотя мог сказать намного больше. Что у него теперь сжимает горло от воспоминаний, когда его семья подвергалась интересу публики из-за характера и упрямства отца. Что ему становится по-новому тошно от предчувствия какого-то дерьма и в который раз хочется ограбить собственных родителей и скрыться на другом континенте. И заранее он ощущает омерзение, когда по возвращению домой снова будет выслушивать тирады и ходить по струнке.

***

Для Кенмы было не слишком привычно оказаться на прогулке в парке во время пар. Но если подумать, когда это он делал что-то привычное для себя в компании Куроо? Да и прогулкой это было сложно назвать, учитывая, что они садились почти на каждую встречную лавочку. Кенма был вынужден делать такие микро-остановки, потому что даже попросив Куроо идти немного медленнее (вы вообще видели его ноги?), он не добился этим ничего. Ещё и телефон изъяли, обозвав это «оздоравливающим жестом во имя зрения Козуме». По правде сказать, Кенма чувствовал себя более чем комфортно – Куроо не тянул в разговор, когда чувствовал, что батарейка Кенмы на нуле. Изредка только вгонял краску тем, что невзначай касался его руки, и вслед за этим всегда слышался этот смешок. Кенма уже мог узнать его из сотни похожих – это была смесь издёвки, самодовольства и капельки чего-то тёплого и неподдельного. – Скоро снег пойдёт, – пригвоздившись на очередной скамейке, отчеканил Куроо, глядя куда-то мимо голых ветвей через тропинку перед ними. В декабре особо не находилось любителей парковых прогулок – смотреть просто не на что. От промозглой земли тянуло пока ещё не устоявшимся холодом, из-за близости океана воздух почти всегда был влажный, а сейчас и вовсе какой-то сырой и мёртвый. Куроо никогда не любил это время перехода между сезонами, когда неясность царила везде и всюду. Даже оставленная на зиму беседка на площади, которую они проходили десять минут назад, выглядела словно заброшенной пустынной оболочкой от былой жизни, кипящей людьми. – Наверное, – Кенма, кажется, чувствовал себя чуть лучше. По крайней мере, нельзя было сказать, что у него вызывает отвращение серо-буро-малиновое нечто под ногами. – Ты любишь зиму? – Куроо отвлёкся от упавшей ветки, которую усердно зачем-то пытался сложить вдвое мысками кроссовок, и обернулся к парню. – Не-а. Слишком холодно. – Значит, ты любишь лето? – Летом слишком жарко, – Кенма аж сморщился от представления жары за тридцать градусов и палящего солнца. – Сейчас… Самое то, – он сощурился наподобие самого Куроо, только без затаённой улыбки. Просто потому что ему и правда было самое то. Он бывал только в парке Нагано ранней осенью, а в его памяти упрочнились яркие, но при этом мягкие пятна краснеющих листьев. Здесь же было почти не по живому спокойно, но комфортно из-за пустоты. Здесь дышалось куда легче. Ощутимо свободнее, будто он был один. Но он не был, и это нисколько не портило чувства уединения. Кенма резко вдохнул холодный воздух от неожиданности, когда его уха коснулось что-то тёплое. Почти горячее. Он скосил глаза в сторону, и в этот момент его кожу обдало секундной жарой, которая через секунду испарилась – Куроо отстранился и поймал его растерянный взгляд. – У тебя уши красные от холода, – он объяснился и так по-ребячески улыбнулся, что Кенма не смог сдержать ответную слабую улыбку. – Родители не говорили, что зимой надо шапку носить? – Он хихикнул, на что в ответ в Кенме что-то погасло. Что-то, что никогда и не зажигалось. – Нет. Они давно погибли. Кенма когда-нибудь научится произносить это более тактично, потому что лицо Куроо в этот момент его напугало. Он всё ещё с застывшей на губах улыбкой разомкнул губы, чтобы что-то сказать, а потом осознал. Кенме захотелось спрятаться от этих бегающих в полной беспомощности глазах, чтобы никогда больше не произносить это так легко при человеке, который не понимает, насколько для самого Кенмы это нормально. И совершенно не травматично. Ему не хочется пугать и уж тем более вызывать жалось, а видеть Куроо таким опустошённым до странного неприятно. – Извини. – Нет, я совсем не помню их. Мне было три. Почти четыре, если быть точным, – Кенма принялся ковырять заусенцы на пальцах в карманах куртки, – но я не помню. Так что не извиняйся. И перестань так смотреть, – он опускает голову, укрываясь за спадающими прядями. Проходит чуть меньше минуты, прежде чем Куроо садится ближе, бедром к бедру, и подаётся вперёд, опираясь локтями о колени. Он всегда так делал – не заставлял Кенму вылезать из своей шкуры, наоборот, подстраивался под него. – Что произошло? – Ты знаешь что-нибудь о крушении в Амагасаки? – Куроо принялся рыться в памяти, потому что фраза будто была на слуху. – Это тот поезд, который сошёл с рельс? – Да. И врезался в жилой дом, – Кенма глубоко вздохнул. Непонятное липкое ощущение каждый раз оплетало его, когда он зачем-то смотрел сюжеты в сети про этот день. Ему не доводилось ещё никому рассказывать про это вот так, потому он не сразу заметил, что его конечности начали леденеть. – Как говорил дядя, родители тогда отдыхали в префектуре Хёго, где живёт родня моей мамы. Из-за превышенной скорости машинист запаниковал и не смог предотвратить катастрофу. Сто семь человек погибли. В том числе Хоси и Кэтсу Козуме. Его накрыло холодное опустошение. Будто теперь он оторвал от себя последнее, что его связывало с ними. Когда он молчал об этом, не говорил вслух, было что-то сокровенное в этой тишине. Что-то тяжёлое и давящее, но его собственное. Когда он говорил об этом так, складывалось ощущение, что к нему это не имеет никакого отношения. И где хотя бы одно подтверждение того, что это были его родители? Помимо оставшихся после них вещей, которые не доносили до Кенмы материнское и отцовское тепло, а потому он отгородил себя от всего оставшегося наследия в виде фотографий, книг, одежды. Кроме отцовских сникеров, которые так и лежали теперь под кроватью в общаге, запачканные после горных поездок. – Ты ведь скучаешь по ним. Кенма никогда не плакал по этой причине. Он считал это как данность, держал простой факт в голове – так случилось. Ему не может быть больно, потому что он не помнит. Он не может плакать, потому что это было так давно. – Наверное… – Он вновь поворачивает лицо к Куроо, и это так близко, что ощущается самым откровенным разговором за всю его жизнь. – Иногда я чувствую, что должен скучать, но… Боюсь. – Боишься скучать? – Наверняка это так больно. Как думаешь? – Думаю, что не стоит бегать от этого, – взгляд Куроо слегка помутнел и опустился в землю. Откровение Кенмы на самом деле многое объясняет: его боязнь близости, стеснение своих чувств, отстранённость от людей. И он хочет ему помочь, но вправе ли он указывать Кенме его путь, когда сам по горло в обманах и сокрытии части себя? В любом случае, ему хочется быть рядом и наблюдать за всеми шагами Козуме, которые он так или иначе поддержит. – А ещё я думаю, что сейчас самый подходящий момент прикончить острый рамен, который ждет часа своей смерти в моей комнате с эры динозавров… – Пока что звучит не шибко привлекательно, – Кенма с сомнением осматривает приближающееся еще сильнее лицо Куроо. – …а после этого долго целоваться, пока обожжённые губы в конец не онемеют… – Ты понимаешь, что делаешь хуже с каждым словом? – Кенма уже открыто смеётся от напускной серьёзности Куроо, который теперь держит его за щёки и почти прижимается лбом. – Тогда просто целоваться? – М, – и Кенма прекрасно видит реакцию Куроо, но иногда (всегда) бесить его очень заманчиво, – всё ещё ожидаю услышать что-то более привлекательное, чем четыре часа в Final Fantasy. – Думаешь, у тебя не получится играть и целоваться? – Берёшь на слабо? – Это ответный блеф, Козуме, – и всё же Куроо не сдерживает ответного смешка после шуточной мягкой пощёчины.

***

Кенма впервые в его комнате. Он нисколько не удивлён, что вторая кровать никем не занята. Больше его удивляет, что она реально пустая – на ней нет никакого хлама в отличие от второй кровати Кенмы в его собственной комнате, которую он частенько использовал как второй стол, сваливая с первого всё ненужное. – У меня немного не прибрано, – и Куроо второпях собирает пару своих вещей, которые покоились на спинке стула. Ну, ещё ручка, упавшая на пол. – Ты пугаешь, – от такой стерильности Кенма даже постеснялся ступить дальше ковра для обуви, на котором топтался спиной у двери. Серьёзно. Он до этого и подумать не мог, что существует человек, у которого в общажной комнате есть, мать его, ковёр для обуви. – Как ты вообще мог залезать в мою комнату в свинотной одежде, когда твоя выглядит так, будто здесь живёт владелец клининговой компании? – Ох, ну, – Куроо разворачивается и присаживается на край стола, – согласись, я не нанёс большего ущерба, чем ты сам. Кенма хмуро сощурился и прошествовал к кровати, бросив на пол рюкзак и куртку поверх него. Уселся по-турецки на точно таком же жёстком матрасе, как у него самого, только поверх одеяла был мягкий плюшевый плед. Комната Куроо выглядела немного голой – всё было на своих местах, на полках по минимуму безделушек. И всё равно здесь было по-своему уютно, хотя Кенма жить так сам не смог бы. Куроо отвлекается на включение чайника и поиски того самого допотопного рамена, и Кенме открывается вид на декабрьский вечер через окно. На виднеющейся остановке уже не сидят любители покурить перед сном и перемолоть косточки сокурсникам, минут через тридцать там проедет последний автобус. Тёплый свет от фонаря на проходном пункте немного дрожит от слабого напряжения – наверняка если стоять прямо под ним, можно услышать раздражающий бесконечный тик. Кенма бросает взгляд на стол, где отдыхает ноутбук. Цепляется взглядом за фоторамку – единственное живое, что было на столе. – Это твой брат? – Он вглядывается в ребёнка лет шести, который сидит на спине Куроо и тянет его за уши. – Ага, – Тецуро привычным движением раскрывает пакеты со специями, одним взглядом спрашивая, сколько насыпать Кенме. – Шоичи. Сейчас ему семь. – Ты ни разу не упоминал о нём раньше. – Мы не так часто видимся, как хотелось бы. – Из-за твоей учёбы? Куроо немного зависает в одном положении, опираясь поясницей о стол и дожидаясь в такой расслабленной позе кипения воды. Но Кенма как-то интуитивно понял, что задел не самую приятную для парня тему. – У нас разные мамы. Было время, когда мои родители почти развелись, но, – он вдруг скривился, но потом махнул головой и взял себя в руки, – в общем, они всё же старались ради меня. Наверное. Я пытаюсь в это верить. И он вдруг потянулся за телефоном, будто ужаленный – Кенма шелохнуться не успел, как в его ладонях оказался чужой мобильник с открытым скриншотом. Он непонимающе уставляется на Тецуро, на что тот лишь кивает. Кенма читает заголовок какой-то статьи, видит название компании… Точнее, игровой студии, которую он прекрасно знает. И хотя новостной поток обычно огибает его по километровой параболе, он прекрасно помнит старый скандал, который упоминается в оскорбляющей статье. Прекрасно понимает, о чём идёт речь, но зачем Куроо делится с ним этим? – Не знал, что тебя интересует мир гейминга, – не найдясь, что ещё сказать, Кенма кладёт телефон на кровать. – Меня и не интересует, – Куроо разливает кипяток по одноразовым чашам с лапшой и закрывает их сверху, – мой отец – Уэно Кеиджи. – Уэно… Кеиджи Уэно твой отец?! – Куроо даже пошатнулся от испуга, вызванного неожиданной взбудораженностью Кенмы. – Владелец игровой компании «Ueno-studio»?! И ты молчал?! – Я не особо этим горжусь. – Может и так, но я просто напомню тебе о том факте, что твой парень буквально с ума сходит от игрового мира и собирает коллекционные игровые диски более чем от двадцати производителей, – Кенму, кажется, едва не трясло от эмоций – он вскочил на кровати, совершенно не видя удивлённый взгляд, которым его наградил Куроо. – Мой кто? – Только и смог выдавить Тецуро. – Что? – Кенма замер, облокачиваясь рукой о стену. – Не сбивай меня… Не сбивай меня, чёртов сын Кеиджи Уэно! – Или твой чёртов парень? – Куроо с тихой усмешкой мотает головой, помешивая рамен, пока Кенма, всё ещё не понимая, чего от него хотят, продолжает разбрасываться неожиданно нагрянувшей энергией. – Чёрт, – после потока высказанных реплик Кенма всё же выдохся и опустился, скрестив ноги и положив руки на макушку, – мне было лет двенадцать, когда разгорелся этот идиотский скандал из-за излишнего насилия в вышедшей игре от Уэно… Кажется, об этом даже по телеку говорили. – Ага, в том-то и дело, – Куроо садится рядом, протягивая Кенме его порцию и одноразовые палочки, сам уже вовсю орудуя своими и пробуя горячую лапшу с тихим гудением. – Там вмешались политики. Они одновременно замолкли, поочерёдно дуя каждый на свой рамен, отчего густой пар исчезал всего на секунду. Кенма только сейчас обратил внимание на свои замерзшие на улице конечности, оттого поглощать максимально горячую пищу было вдвойне приятно. Вообще-то он не отличался особой прожорливостью, но сейчас… Стало вдруг так уютно, если забыть о теме разговора – они с Куроо вдвоём за обе щёки уплетают самую дешёвую лапшу, какую только можно найти в залежах типичного студента. За окном смеркается. Видно, как от порывов ветра раскачиваются провода в свете фонаря – наверняка там стало ещё холоднее. Но здесь… Здесь Кенме очень тепло. – В общем, – от остроты приправы у Куроо слегка заслезились глаза и покраснел нос, и он решил сделать перерыв, продолжая рассказывать, – тот политик… Кажется, это какой-то крупный дядька, который всё ещё вертится где-то в сфере юриспруденции. Не скажу точно, но тогда он добился того, что на моего отца возбудили уголовное дело, – увидев округлившиеся глаза Кенмы, надувшиеся щёки которого напоминали хомяка, Куроо поднял ладонь, – всё обошлось. Ну, могло быть хуже. Несовершеннолетний сын того человека после покупки игры проникся ей слишком сильно и начал увлекаться холодным оружием, какими-то приёмами из этой франшизы. Он забил на обучение, связался с какими-то подозрительными лицами, и после попал в больницу из-за драки с этими же людьми, – Куроо старался говорить это отстранённо, но последствия этого, казалось бы, абсурдного случая до сих пор сказываются на нём. – Но это же бред, – Кенма облизал горящие губы и нахмурился, – до сих пор у студии твоего отца достаточно много поклонников, хоть и репутация далеко не гладкая, но… – Но мой отец – говнарь, – резко перебил Куроо. – Ему бы тогда надо было извиниться перед публикой, потому что тот политик собрал целую группу сторонников, где были и юристы. Нашлись люди, которые дополнили обвинение своими личными случаями. Мол, действительно, рейтинг слишком заниженный, и это открытая пропаганда губительно действует на психику детей. Но нет, мой папаша слишком горд для признания своей вины, пусть и почти несуществующей… Короче, он как-то снискал поддержку у семьи Мия – они имеют связи в прокуратуре – и началась эта дурацкая информационная война… Тогда с отцом работал Суна – да, тот самый отец Ринтаро – он тоже не стал молчать, и их с моим отцом обвиняли в разжигании насильственных действий… Моя мать в итоге не выдержала и потребовала развода. – Но сейчас твои родители вместе. – Ага. Разошлись на пару лет, мой отец начал вести беспорядочную половую жизнь, – Куроо сморщился, вспоминая мерзкие ощущения, когда за неделю дома могли появиться две разные женщины, – и когда всё поулеглось, мама вернулась. До сих пор гадаю, любит ли она отца или его деньги. Ну и после периода этих отцовских загулов на нервной почве, как он до сих пор внушает маме, появился Шоичи. Глядя на совсем поникшего Куроо, которого видеть в таком упавшем настроении было до больного непривычно, Кенма решил больше не трогать тему семьи. Конечно, он и до этого уверился в том, что это не самая приятная для Тецуро тема, но теперь он даже отчасти винит себя, что поднял её. Но с другой стороны – ему ведь действительно хотелось узнать больше о своём… Упс. Он только сейчас понял, что сказал в порыве эмоций, и за что так зацепился Куроо. И в этом нет ничего странного, ведь они… Действительно ведут себя как… Пара? Кенма улыбнулся своим мыслям, не замечая, как Куроо улыбается тоже. Тем же самым мыслям.